Имя твое - проклятие

Вскоре начались дожди. Дитер объяснил узникам, что в аду, оказывается, два погодных сезона: большую часть года стоит сухая погода, но несколько месяцев подряд льют дожди, напитывая землю водой на полгода вперед. Воздух стал удивительно свежим, однако почва раскисла до того, что стала напоминать болото. Каменев предположил, что такая погода была придумана специально для рисовых плантаций, чтобы вдоволь запастись водой для растений. Там не прекращалась работа, хотя в дождливое время сельскохозяйственный труд становился еще тяжелее. Положение надсмотрщиков, правда, особенно не менялось: они все так же лениво наблюдали с вышек за рабами и изредка подгоняли их по возможности грубыми криками. Должность была хлебной, но скучной. И тем не менее Лев Борисович постоянно делился впечатлениями от работы с Зиновьевым, у которого из происшествий случались только драки. Он и сейчас сидел с подбитым глазом, весь в ссадинах, нервно дергаясь от холода, но внимательно слушал неторопливые рассказы друга. - Недавно мне все-таки удалось познакомиться с другим надсмотрщиком, - вещал Каменев. – Настоящий русский крестьянин. Мне поначалу казалось, что он должен ненавидеть помещиков, но, как и у меня, у него работа вызывает только скуку. Впрочем, наверняка даже самому большому человеконенавистнику скоро надоело бы унижать людей и помыкать ими. Что же касается тех, кто вовсе не склонен к этому – для них такая «работа» скучна и унизительна. Зиновьев меланхолично кивнул. Лев Борисович сочувственно посмотрел на него: - Я понимаю, что тебе, должно быть, не очень-то все это интересно… Его друг помотал головой, взглядом пытаясь высказать: «Нет-нет, что ты, ты же единственный человек, который со мной разговаривает, можешь рассказывать любую ерунду, мне все будет интересно…» Каменев понял этот взгляд и улыбнулся: - Признаться, мне частенько кажется, что твое существование, при всей его тяжести, куда интереснее моего. Зиновьев мрачно покосился на него. «Да, разумеется. Представляю, как тебе было бы интересно работать с вывихнутой рукой и передвигаться с такими же предосторожностями, как в октябре 1917 – неслышно, прячась за деревьями, чтобы, не дай бог, никто не заметил…» Но Лев Борисович, конечно, этого не мог услышать и продолжал: - Я понимаю, что тебе нелегко терпеть издевательства, но попробуй представить, каково приходится мне! Я целый день сижу в этой вышке, как заключенный – нечего делать, читать, словом перекинуться тоже не с кем. Надсмотрщиков ведь изолируют друг от друга, с рабами тоже особенно не поговоришь… Временами, ей-богу, хочется застрелиться от тоски. Это черт знает что такое, это хуже тюрьмы! Мало того, что меня заставляют выполнять унизительную работу, так еще и фактически изолируют от общества! Если уж и остаются в моем окружении какие-то люди, это или те, кто меня ненавидят… или ты. – Он вздохнул. – Извини, я не имел в виду ничего плохого, просто… я так соскучился по человеческой речи, что, кажется, сам уже говорю что попало и забываю значение слов. Говорить не с кем. На плантациях только и дела, что кричать на помещиков, Дитер почти перестал ко мне обращаться, занят чем-то. Если бы только ты мог… - Тяжело вздохнув, Каменев пробормотал: - Даже не знаю, кому из нас меньше повезло, тебе или мне. Придвинувшись поближе, Зиновьев обнял его. «Лева, ну как же мне не знать, что для тебя подобный порядок вещей невыносим! Ты жить не можешь без книг, ты привык постоянно что-то узнавать, общаться, слушать кого-то… А теперь тебя пытаются лишить разума, оставив в молчании и пустоте. Бедный, бедный мой Лева! Если бы я мог как-то тебе помочь, я бы ничего для этого не пожалел, мне ведь все равно терять уже нечего…» Каменев поднял на друга усталые глаза. В них блестели слезы. - Совсем Лев Борисович расклеился… - печально усмехнулся он. – Глупеет страшно… Но мне и правда тяжело, Гриша. Я уж и не знаю, долго ли я выдержу все это… «Выдержишь, выдержишь, ты всегда все выдерживал! Ты всегда говорил, что надо быть достойным! Не надо плакать, Лева, не надо… а то и я могу разреветься…» Планы Зиновьева нарушил неожиданно вошедший Дитер. - Какая идиллия, - язвительно пробормотал он и громко обратился к Зиновьеву: - Тебя ждет Рюбенаккер. Узник вопросительно уставился на него. - Ничего не знаю, - холодно произнес немец, - наказание есть наказание. Смущенно посмотрев на друга, Зиновьев встал и вышел. Дитер хотел было обратиться к Каменеву, но тот демонстративно отвернулся. Не хватало еще, чтобы демон увидел слезы в его глазах – хватит с него будничного злорадства.