Имя твое - проклятие

С первого дня существование Зиновьева свелось к боли. Дитер с завидным упорством водил его на пытки, а вне стен пыточной камеры всегда существовала угроза нападения очередных недовольных. Григорий в такие моменты особенно жалел, что лишился дара речи: он не мог ни усмирить их, ни хотя бы поинтересоваться причиной ненависти… Обозленные узники, как назло, требовали от него слов, думали, что он из трусости притворяется немым, и били еще ожесточеннее… Поначалу после таких драк Зиновьеву становилось безумно жаль себя. Он и без того вел не лучшее существование, полное беспросветной тоски и, несмотря на участие Каменева, одиночества. Ничего, кроме проклятий или порицаний, в свой адрес Григорий не слышал. От этого он испытывал боль сродни физической, усугублявшую его и без того жалкое состояние: будь он еще жив, он бы давно не выдержал мучений. Но мертвые – создания выносливые, и Зиновьев поднимался, чтобы снова упасть под натиском ударов… Порой узники, которые нападали на него, конкретизировали свои претензии. Кого-то из них Григорий расстрелял, кто-то не выдержал жестокого голода в Петрограде, кого-то послали на гибель в бесполезном восстании… Это все узник помнил и знал, но ему никогда не приходило в голову, что, во-первых, все эти люди сочтут своим долгом ему отомстить, во-вторых, что их окажется так много… И с каждым новым нападением Зиновьеву становилось все больнее – и не только от ударов. Он никогда не был бессердечным человеком. Резким, агрессивным, вспыльчивым – да, сколько угодно, но отнюдь не холодным бессердечным циником, не задумывающимся о цене человеческой жизни. Однако теперь, глядя на бесчисленное множество своих жертв (и это только те, кто попали в ад!), Григорий в этом сомневался. В голове не укладывалось, что он оказался вольным или невольным убийцей стольких людей. Не просто так, конечно, во имя революции… но плата оказалась слишком высокой. Интересно, чувствовал ли нечто подобное Ленин, попав сюда?... В любом случае, он вряд ли одобрил бы то, что Зиновьев невольно начал стыдиться своего прошлого, которое ранее считал едва ли не героическим. В его богатом воображении восставали мрачные красноармейцы, расстреливавшие на полигоне очередных «контрреволюционеров», подчас невиновных. Наглая ухмылка чекиста Петерса, проводящего очередные пытки по его, Зиновьева, приказу…Очередной расстрельный список, подписанный не глядя… И за всем этим – толпы нищих, голодных петроградцев с испуганными глазами… Туда же присоединялись треклятое выступление на XIII съезде и спасение Сталина от заслуженной ленинской критики, а затем – униженное, паршивое заискивание на XVII съезде перед тем же Сталиным; толпы заключенных-зиновьевцев в ожидании высшей меры наказания. Наконец, лицо его собственного сына, который наверняка ненадолго пережил отца… Григорий не мог не осознавать во всем этом свою вину, однако признать ее не мог. Во-первых, у него не хватало духу сознаться в стольких преступлениях, за которые положен не то что расстрел, а как минимум четвертование (в подобных случаях меньше такой кары Зиновьев даже не предлагал). Во-вторых, он попросту не мог этого сделать. Свой приговор Григорию в руки не давали, а высказаться было невозможно. Дитер наверняка просто посмеялся бы над беспомощными попытками узника что-то объяснить, а Каменев долго кивал бы с сочувственным видом, но ничего не понял. Он вообще не понимал своего друга в части, касавшейся наказания. Зиновьев порой переставал слушать его однообразные рассказы о невыносимой работе и начинал медленно представлять себе, что будет, когда он подпишет приговор. Представлять собственное четвертование он не решался, но ясно видел выразительные лица некоторых «мстителей», которых он запомнил, а также всех, кому он ставил препятствия в жизни… В такие моменты Григорию становилось мучительно стыдно, и горячие слезы раскаяния обжигали его лицо. Каменев сочувственно утешал друга, думая, что тот мучается от боли, и приговаривал: «Все пройдет…» Но Зиновьев прекрасно знал, что все уже свершилось и не подлежит исправлению, и порой начинал истерически рыдать. Однажды за этим занятием его застал Дитер и поднял на смех, употребив несколько крайне нелестных эпитетов и отдав узника на забаву Рюбенаккеру: он тоже думал, что дело в ранах. С тех пор Григорий даже в присутствии друга не давал себе спуску и каждый день, собирая все мужество, терпеливо работал и переносил боль и издевательства. Вот только у него никак не получалось проснуться с не покрасневшими от слез глазами.