Имя твое - проклятие

Возвращаясь однажды из столовой, Зиновьев заметил знакомую удаляющуюся фигуру, которую было невозможно с кем-то перепутать. Догнав ее, он осторожно дотронулся до плеча Ленина (а это был он). Тот обернулся – будто постаревший лет на десять – и сурово посмотрел на Григория. - Что? – недовольно поинтересовался он. – Пришли каяться? Зиновьев в смущении опустил голову. - Значит, каяться. В чем на этот раз? Григорий не шелохнулся. - Если уж собрались говорить, то говорите! Видя, что собеседник только нервно пожимает ладони, Ильич приблизился к нему. - Вы, что, язык проглотили? Зиновьев покачал головой и одними губами произнес: «Я не могу говорить». - А погромче? «Я не могу говорить» - повторил узник по складам. Ленин нахмурился: - Гражданин Зиновьев, это что за шутки? Еще более смущенный подобным обращением, Григорий начал нервно соображать, как бы выйти из положения. Посмотрев под ноги, он радостно встряхнул головой, присел на корточки и начал как можно быстрее выводить пальцем на влажной земле слова: «Владимир Ильич, я лишен возможности говорить» - Интересно, за какие же грехи? – усмехнулся Ильич, прочитав фразу. Зиновьев пренебрежительно махнул рукой и писал дальше: «Вы были бесконечно правы, когда высказали о нас все, что Вы думаете. Правда, Вы не сказали всего. Мы безусловно виноваты в том, что в политической борьбе проиграли не только жизни, но и счастливое будущее страны. Сталинизм – тоже наша вина. Но Вы забыли главное» - Очень любопытно. Что же именно? «Вы забыли, что вся политика нашей Партии, в которой и я принимал не последнее участие, строилась на унесенных человеческих жизнях. Да, в основном это были жизни врагов, но ведь мы, усердствуя, шли и против рабочих, против тех, кто был с нами… Власть ослепила нас настолько, что мы и на краю могилы не понимали этого… И многое, очень многое из того, что делала Партия, было ошибочным» - Вот как? – гневно вопросил Ленин. – Теперь вы заговорили о человеческих жизнях? Они вдруг стали иметь значение? Я ожидал чего-то подобного, но винить всю партию, а не только себя – это, знаете ли, уже слишком! Мы, по-вашему, только и делали, что занимались бесполезными делами? Не поднимая головы, стоя на коленях, Григорий продолжал писать: «Я больше всего виню себя в том, что не ушел из партии в 1917 г., когда я мог это сделать. Лично я запомнился, кажется, только усердием в терроре и борьбой за власть. Я не сумел даже достойно примкнуть к оппозиции, чтобы суметь изменить что-то… Уверен, что я никогда не предавал идей большевизма, но» - Но? – с нажимом поинтересовался Ильич. «Но, возможно, это стоило сделать ради других» - Ради других? Кого же? «За идеи большевизма Россия – и другие страны! – расплачивалась кровью! Если хотите, кровью тех же рабочих, за права которых мы боролись! Вы можете проклясть меня, но я повторю: этой крови, которую пускал и я, история нам не простит!» Резко поднявшись, Зиновьев хотел уйти, но Ленин схватил его за руку. - Вот вы как заговорили… - повторил он, но уже вяло и задумчиво. – Хотите, что называется, умыть руки и покинуть партию? Состроив печальную гримасу, Григорий покачал головой. Он хотел было снова опуститься на колени и начать писать ответ, но Ильич удержал его: - Ладно, ладно, не отвечайте ничего, вы и так уже всю округу исписали… Я вас понял. Хоть с себя вины не снимаете, и то хорошо. Но таких нападок на партию от вас я никак не ожидал. Вас заставили такое мне ска… заявить? Зиновьев снова покачал головой и показал на себя. - Сами, значит… Бьют вас сильно? Ну как это нет, а синяк под глазом откуда? Эх, Григорий… видимо, отсюда ваши признания берутся? Вот, глаза сразу отводите… Правда, я вас понимаю. Мне и самому кажется, что палку мы перегнули. И сильно. Не веря своим ушам, Григорий ошарашенно уставился на Ленина. Тот продолжал: - Не думайте, что такие мысли одного вас посещают. Я и сам понимаю, что жестоко вышло. Даже для нас с вами жестоко, не говоря уж о народе. У меня ведь было время подумать об этом, я тут уже тринадцатый год кукую… Узник сочувственно посмотрел на своего учителя. Уж если так жестоко обходятся с ним, Зиновьевым, то каково же Ильичу тринадцатый год подряд терпеть муки и издевательства, хотя бы и заслуженные… Ленин же усмехнулся: - А мы ведь не готовились к попаданию в ад, батенька. То-то бы патриарх Тихон радовался, увидев меня здесь! Что думаете? Григорий натужно улыбнулся, хотя его душили слезы. - Да вы не тушуйтесь! – дружески похлопал его по плечу Ильич. – Душу оставили – и то счастье. Может, еще куда доведется попасть… А вы, что, опять вздумали нюни разводить? Из-за чего? Из-за меня, что ли? Не вздумайте! Тут каждый на своем месте – и я, и вы, и все прочие. Выпустят на волю – хорошо, не выпустят – ну, значит, судьба такая. Не драматизируйте так, ну ей-богу! Зиновьев, извиняясь, развел руками. - И слушать ничего не… простите. Сложновато привыкнуть, что я теперь вас не слышу… Вы на самом деле говорить не можете? И сколько уже? Год? Какой кошмар! Для вас это тяжкая потеря, я понимаю. Да как и для любого человека… И все же, батенька, не надо этих трагических слез. Ими все равно ничего не вернешь. Так что не унывайте и возвращайтесь к своим делам… и постирайтесь, что ли… Григорий взглянул на свои измазанные землей брюки, слегка отряхнул одну штанину и беззаботно махнул рукой. Ленин засмеялся: - Да, в этом вы ничуть не изменились… Ну, бывайте, Григорий. Мне пора. Может, свидимся еще… Пожав на прощание руку собеседнику, Ильич ушел, заложив руки в карманы. Зиновьев же стоял, не веря своему счастью. Впервые за все время нахождения в аду его кто-то понял и, более того, согласился с ним… И этот кто-то – Ильич… Не выдержав, узник все-таки разрыдался, но теперь уже от счастья. Еще осталось что-то хорошее в этом жестоком мире…