Имя твое - проклятие

Неожиданно существование Зиновьева, и без того не распрекрасное, стало втрое хуже. Он и представить не мог, что Каменев вдруг исчезнет куда-то… Григорий, конечно, радовался за друга, мучения которого наконец окончены, Лева заслужил это… но так страшно оказалось остаться одному! Каменев был единственным человеком, для которого Зиновьев хоть что-то значил… Теперь он оказался предоставлен сам себе. Да, отпадала необходимость общаться жестами, отпадало непонимание, но вместе с ними отпало и простое человеческое общение… Ибо новая работа, которую щедро предоставил Дитер, была от него крайне далека. Когда Григория притащили на кухню, он страшно перепугался – вдруг его заставят готовить? К счастью – правда, относительному – на это его не обрекли. Царивший на кухне солдафон Василь Данилыч (по крайней мере, сам себя он называл именно так) сразу указал новичку на его место – у раковины с посудой – и хмуро наблюдал, как Зиновьев старательно перемывает гору тарелок. - Медленно, - недовольно объявил повар, - чего ты копаешься! Тут одно убрал, другое сразу же поставил, а ты возишься! Однако никаких санкций не последовало, не считая приказа отмыть всю столовую до блеска. Как выяснилось позже, это входило в обязанности посудомойщика, поэтому Григорий не предъявил бы претензий, даже если бы мог. Сама по себе работа была куда проще, чем труд шахтера. Только и забот, что убрать и перемыть всю посуду после завтрака, обеда и ужина, и убраться в столовой. Но на деле все оказывалось далеко не так легко. Во-первых, посуды, как и заключенных, было неимоверно много. Зиновьев как-то пробовал считать тарелки, но на девяносто седьмой плюнул и бросил это бесполезное занятие. Во-вторых, горячую воду давали не всегда, и приходилось возиться в холодной, а потом долго отогревать заледеневшие руки. В-третьих, посуда для готовки, которую Данилыч будто нарочно оставлял засыхать, имела свойство не отмываться, а за любое неотмытое пятнышко повар устраивал разнос на полчаса. Наконец, Григорий лично ненавидел мыть посуду. Более муторное занятие – и вдобавок совершенно не подходящее мужчине! – сложно было придумать. Он старался отвлекать себя какими-нибудь мыслями, но практически всегда додумывался до крайне мрачных вещей и едва удерживался, чтобы не грохнуть со всей злости что-нибудь об пол. За это бы, наверное, мерзкий солдафон точно пустил бы его в расход… Несмотря на то, что Зиновьев работал со всем возможным усердием, Данилыч не особенно им восторгался. Иначе, как «Эй!» или «Слышь!», он к посудомойщику не обращался, постоянно покрикивал на него, а в минуты отдыха, наблюдая за его работой, с упоением рассказывал о своей ненависти к евреям. Григорию стоило немалых усилий сдерживаться и не кидать в него все, что попадется под руку. Иногда узник даже выдавливал из себя снисходительную улыбку, что, впрочем, повару не нравилось. Он вообще крайне неодобрительно относился к попыткам Зиновьева как-то выразить свое мнение. В особенности это касалось еды. Неизвестно, мнил ли себя Данилыч звездой кулинарии, но готовил он посредственно, а порой и вовсе отвратительно. Хотя стоило кому-то из заключенных возмутиться едой, как повар затевал грандиозный скандал, иногда перетекающий в драку. Поэтому Григорий старался есть с как можно более равнодушным видом, что тоже было не так-то просто. Даже в те редкие дни, когда блюда получались хорошими, наесться этим было невозможно: скаредный Данилыч оставлял своему помощнику минимальное количество еды, а на ужинах порой вовсе экономил. Зиновьев догадывался, что именно поэтому его сюда и взяли, и злился на Дитера. Хотя иногда ему казалось, что, может быть, он бы легко справлялся с работой и терпел бы все, если бы хоть кто-то относился к нему по-человечески…