Имя твое - проклятие

Зиновьев не мог понять, как одна маленькая деталь превратила его существование из просто скверного в унизительное и мерзкое. Раньше люди накидывались на него с яростными криками: «Убийца!», «Тварь!» и избивали в уединенных местах, теперь узника сразу поднимали на смех целой толпой… Если бы Григорий мог говорить, он бы, конечно, осудил их, воззвал бы к милосердию, он это умел. Но сейчас оставалось только быстро уходить, мучительно краснея от стыда. Врагу не пожелаешь такого «везения»… Вдобавок стыд подкреплялся физической болью. Уже в первые дни Зиновьев умудрился так содрать ноги, что ходил с трудом. Потом, когда он случайно разбил пару тарелок, рассвирепевший Данилыч заставил помощника потоптаться на осколках, прежде чем убрать их. Он бы, наверное, выгнал Григория в тот день, если бы не уединился с бутылкой водки. Хотя запрет на алкоголь распространялся и на повара, он не торопился расставаться с любимой привычкой, ведь донести на него никто не мог. Обнаружив, где Данилыч хранит спиртное, Зиновьев осторожно позаимствовал полстакана водки и тщательно промыл раны на ступнях. Это помогло, хотя еще с неделю каждый шаг причинял узнику сильную боль. Каждый день Григорий возвращался домой, отчаянно надеясь, что никто его не тронет. На этот раз обошлось. Он благополучно дошел до барака и рухнул на койку, уткнувшись лицом в подушку. Внезапно у двери раздался чей-то стон. Узник поднял голову и обернулся. В дверях стоял Бухарин, на вид очень молодой, хотя и уставший. Увидев Зиновьева, он изумленно вымолвил: - Григорий?... И тут же бросился к нему, схватил за грудки и яростно закричал: - Я знаю, это вы с Каменевым все подстроили! Григорий непонимающе уставился на него. - Ты не знаешь? Я попал сюда только потому, что кто-то всей душой пожелал мне этого! Кто, как не Каменев мог это сделать! Подлец! Где он? Почему ты молчишь? Ты, что, язык проглотил? Опровергая эту гипотезу, Зиновьев показал ему язык. - Так что же ты молчишь тогда? Говори, где Каменев? Я хочу его видеть! Я давно мечтал об очной ставке! Не найдя лучшего объяснения, Григорий сложил пальцы в фигу и помахал ею перед носом Бухарина. Тот взвился: - Прекрати надо мной издеваться! Я и так весь на нервах! Скажи по-человечески! «Я не могу говорить» - четко прошептал Зиновьев одними губами. - Что? Я не понимаю! «Вот ведь пристал, и не отвяжешься…» - подумал Григорий, нехотя встал с койки и вышел на улицу. Там он вывел пальцем на земле: «Я не могу говорить, это мое наказание» - Но как? – испуганно посмотрел на него Бухарин. – Как это случилось? Зиновьев только отмахнулся. Заметно смутившись, Николай забормотал: - Я не знал, я не мог этого знать… Но как же теперь… Я не понимаю, чего они все от меня хотят! Если это действительно ад, то какой смертный грех я совершил? Все говорят, что никакого! Я никому никогда не желал зла, ты знаешь это! Я не жестокий человек, я не умею желать смерти, не умею проклинать! Кто тогда так поступил со мной? И зачем? Григорий пожал плечами. - А где Каменев? «Он освобожден» - написал Зиновьев. - Как?! – изумленно воскликнул Бухарин. – Освобожден?! То есть он был здесь, он попал сюда за конкретные грехи, но ему их простили?! Григорий кивнул. - А я думал… я ожидал встречи с ним… Внезапно Николай вытащил из-за пазухи какие-то смятые листы и протянул соседу. - Прочти это, - взволнованно произнес он. – Ты должен это прочесть… у тебя есть право… Зиновьев погрузился в чтение. Это были письма Бухарина к членам Политбюро. Григорий с омерзением прочитывал замысловатые пассажи: «циник-убийца Каменев, омерзительнейший из людей, падаль человеческая…», «С Каменевым, этим потенцированным стервецом…», «Что мерзавцев расстреляли — отлично: воздух сразу очистился»… Когда же Зиновьев увидел перечисление встреч Бухарина с «врагами народа» (Рязановым, Шляпниковым, Мрачковским и им самим) и трусливые комментарии этих встреч автором писем, он не удержался и крепко ударил Николая по шее. - Пойми меня, - испуганно покосился на него Бухарин, - я только семью защищал и себя… А Каменев давно меня предал, еще в 1928 году, этот злосчастный доносчик… «Скотина! Не умея отличить ложь от правды, ты предпочел всех подставить! Я даже в минуты полного отчаяния никогда не пошел бы на такое! Виделся с человеком и раскаивается в этом… Какое счастье, что Лева никогда не прочтет этой дряни! И еще не понимаешь, за что ты попал в ад! Да я бы тебя тут лично сгноил…» - Пожалуйста, не надо… - захрипел Николай. Зиновьев тут только заметил, что душит его. Брезгливо отдернув руки, Григорий швырнул ему в лицо письма и хотел было встать и уйти, но внезапно Бухарин рухнул ему на грудь. - Прошу, - бормотал он сквозь слезы, - не надо, не бросай меня здесь… Прости меня за это… Не бросай… Я знаю, я ущербный человек! Все отвернулись от меня, я уже давно ни от кого не слышал доброго слова… Может быть, я заслужил это, я готов буду это признать. Но я не выдержу одиночества, я не переживу, если еще один человек отречется от меня… И Николай разрыдался. Смутившись, Зиновьев принялся успокаивающе похлопывать его по плечам. Уж кто-кто, а Григорий прекрасно знал, что значит остаться одному… - Ты ведь не оставишь меня? – с мольбой вопросил Бухарин. Зиновьев покачал головой. – Вот он… вот настоящий человек… «Скотина… почему мне так жалко тебя, скотина…»