Имя твое - проклятие

На этот раз Зиновьев возвращался из столовой даже в несколько приподнятом настроении: и готовить у Данилыча в тот день получалось, и остатками ужина он снабдил не только себя. Григорий неспешно прогуливался и с довольным видом озирался по сторонам, пока не заметил кого-то знакомого. Приглядевшись, он увидел Бухарина, осторожно прикуривающего папироску. Зиновьев подбежал к нему, угрожающе повертев пальцем у виска: «Ты бы еще на дороге встал! Тебя же отлично видно!» - Ой, - смутился Николай, спрятав руку за спину, - ты ведь не… хотя как ты можешь рассказать? В общем, не выдавай меня, хорошо? - Так-так. Значит, курим? Узники обернулись. Позади них стоял хитро улыбающийся незнакомый демон. - Да еще и на самом виду, - усмехнулся он по-немецки. – Ну-ка, идем со мной. Схватив перепуганного Бухарина и обалдевшего от неожиданности Григория, он потащил их по направлению к пыточной камере. - Палача сейчас нет, правда, - бормотал он по дороге, - господин Рюбенаккер прилег отдохнуть, но я и сам справлюсь. В камере демон спокойно привязал обоих к стене и уже взялся было за кнут, но, подумав, остановился. - Дыхни, - приказал он Зиновьеву. Тот выполнил приказ. Демон прищурился: - Странно, ничем не пахнет… Тогда ты. От Бухарина, конечно, разило табаком. Немец довольно усмехнулся: - Значит, ты? Ну, тем лучше. Смотри, - обратился он к Григорию, - как мы наказываем тех, кто нарушает закон. Вытащив из кармана у Николая папиросу, демон зажег ее и хладнокровно затушил о спину узника. Несмотря на протестующие стоны Бухарина, процедура была повторена до тех пор, пока его карман не опустел. - И, чтобы окончательно отбить у тебя охоту к подобным вещам… Немец вооружился кнутом и занес его над обожженной спиной узника… - Хватит!!! Демон с Бухариным синхронно покосились на Зиновьева, издавшего этот нечеловеческий крик. Он судорожно пробормотал: - Перестаньте, он все уже понял, и я уже все понял. Оставьте его. Немец усмехнулся: - До чего же вы нервные, я всего-то совет вам дал… Ладно, проваливайте. Он освободил узников и даже дружелюбно подтолкнул их до дверей. Выбежав на улицу, Григорий нервно задышал ртом, не сдерживая выступивших на глазах слез. Он наслаждался звуком собственного дыхания. Он уже почти забыл, как звучит его голос… - Господи, какое счастье просто говорить… - прошептал он. Из дверей вывалился Бухарин. Он постоянно прикасался к спине, болезненно дергаясь: ожогов на ней было оставлено порядочно. Внезапно его затуманенный от боли взор прояснился, и он бросился к Зиновьеву с криком: - Почему ты раньше молчал?! У тебя же не пропал голос! Почему ты все это время не мог ответить мне? Не хотел? Считаешь, что я совсем сволочь? Неужели было так трудно сказать мне хоть слово? Григорий ошарашенно посмотрел на него. Только что Бухарин был спасен от еще более жестокого наказания – только потому, что всеми силами души Зиновьев пожелал это остановить! И все, что он может сказать в ответ, это «Почему ты молчал раньше?!» И это называется благодарность?... - Послушай… - Нет! – выкрикнул Зиновьев, срываясь на фальцет. – Это ты меня послушай! Ты, Коля, не то что сволочь, ты просто подонок. Ты, бедный, жалуешься постоянно, как тебе здесь тяжело. Как работы много, как тебя мучают. И никто, совсем никто тебя не любит. Вот если бы ты был человеком, Коля, ты мог бы заметить, что здесь вообще-то тяжело всем. И кому-то, может быть, значительно хуже, чем тебе. Ты не можешь представить себе, что такое каждый день получать по почкам от незнакомых людей – порой просто потому, что им, видите ли, рожа твоя не понравилась. Ты не можешь себе представить, что значит ложиться спать на голодный желудок, перед этим налюбовавшись на ваши сытые физиономии! Ты не можешь себе представить, как это – безмолвно – слышишь, безмолвно! – переносить пытки, издевательства, насмешки, затрещины и пощечины! Над тобой никто никогда не смеялся в голос! Тебя никто так не унижал… А ты, едва испив чашу страданий, уже рыдаешь, хочешь, чтобы тебя пожалели, да еще и удивляешься, за что с тобой так обращаются! Если бы я был жив, когда читал твои письма, Коля, я бы тебя лично расстрелял. Ты хоть понимаешь, что ты покрыл позором не только себя – тебя мне ничуть не жалко! – но и невинных людей, да и всю Партию в целом! За что ты выгнал Рязанова, что тебе сделал Мрачковский? Про себя я молчу – я хорошо помню, с каким ехидством ты заставлял меня пить за Сталина. Знай я, что потом произойдет, я бы сразу яд выпил… Но Каменев! Что ты сделал с ним? Ты вылил на него бочку грязи, а ведь он перед тобой не виноват. Как он мог донести на тебя Сталину, если ему от этого доноса не лучше, чем тебе? Ты сам ведь говорил, дурак, что за вами обоими следит ГПУ, а о секрете доноса так и не догадался! Запись эта – липовая, и писал ее не Лева и не мне. А ты какой-то глупости поверил и объявил его своим врагом. «Циник-убийца» - кажется, ты что-то такое про него писал? Очень хорошо, нечего сказать! Я от души рад, что он не видел этого письма. Он уже заслуженно получил свободу, у него теперь новая жизнь. А вот ты, Коля, свободы не заслуживаешь. Я бы лично не позволил тебе никуда деться. Потому что ты такая эгоистичная сволочь… я сейчас, можно сказать, твою шкуру спас, а у тебя только и мыслей, что тебя обидели… Последние слова были сказаны уже сквозь слезы. Григорий мог бы говорить еще долго, но все-таки не выдержал и разрыдался от обиды за себя, за Каменева и, как ему казалось, вообще за все человечество. Он нисколько не стеснялся того, что их могут увидеть и услышать, и почти наслаждался рыданиями – до того ему было в радость снова слышать свой голос… Однако, заметив совершенно растерянного Бухарина, Зиновьев с оскорбленным видом заперся в бараке и продолжал плакать уже там. Видеть лицо человека, всерьез его обидевшего, пусть и виноватое, нисколько не хотелось.