Имя твое - проклятие

Внезапная обвинительная речь Зиновьева произвела на Николая огромное впечатление. Он, конечно, всегда сочувствовал соседу, но и представить себе не мог, насколько тяжело ему приходится… Но еще сильнее Бухарина потрясло прозаическое объяснение последствий злосчастной встречи с Каменевым. Воспроизводя в памяти события давно минувших дней, Николай вынужден был признать правоту Зиновьева: в «доносе» действительно никто из участников встречи не был заинтересован, а вот вариант с прослушкой вполне возможен, Сталин пару раз показывал ему записи разговоров… Вспоминая всегдашнее радушие Каменева, Бухарин еще сильнее чувствовал себя виноватым. Он перечитывал свои мерзостные письма, невесть как попавшие в ад вместе с ним, и проклинал свою доверчивость. О, зачем он так верил Кобе, зачем считал его карги каци*, зачем ради него решился порвать всякие отношения с друзьями? "Бухарчик, мы с тобой – Гималаи, а остальные – просто маленькие мушки!" – кой черт дернул Николая поверить этой грубой лести? Ведь он же был свидетелем того, как хладнокровно и жестоко Коба расправился с Троцким, потом с недавними соратниками – Зиновьевым и Каменевым, и не догадывался, что он, Бухарин, будет следующим. И продолжал ему верить, сам не зная, почему… Чувствуя острую необходимость хоть как-то загладить свою вину, Николай долго и слезно извинялся перед Зиновьевым. Тот поначалу оскорблял и упрекал его во всем, кричал, срывая голос, но внезапно стих и кротко проговорил: - Ты прости меня, Николай. Я тебя обвиняю в том, в чем виноват сам. Не слушай меня, это все пустое лицемерие… Бухарин не сразу сумел остановить это упорное самобичевание, но разговор их закончился окончательным примирением. Больше они уже не ссорились. Николай будто заново узнавал своего соседа. Зиновьев не стал совершенно другим человеком, но что-то в нем было не таким, как привык видеть Бухарин. В его лице читалась какая-то предрешенность, как у приговоренного к смертной казни преступника, которому жить осталось пару дней. Однако, несмотря на печальное состояние, в поведении Григория появилась особая сердечная мягкость. Она была тем необъяснимее, что Бухарин считал ее в отношении себя излишней и вдобавок помнил, что очень редко видел ее у соседа при жизни. Сторонник революционной твердости, Зиновьев всячески старался избежать «клейма» мягкого и уступчивого человека, и теперь Николай с трудом привыкал к его отзывчивости и готовности всеми силами помочь кому-то… Бухарин удивлялся, не понимал этого, но в то же время от души хотел, чтобы все осталось так, как есть. Пусть он проведет в аду хоть целую вечность, но рядом с ним будет этот странный и неожиданно хороший человек… * Хорошим человеком (груз.)