Имя твое - проклятие

Все-таки немцы – народ несообразительный. Они думают, что если напугать человека и изранить его, то он сразу станет послушным. Может, с кем-то это и работало, но на русских это правило не распространялось. После экзекуции в пыточной камере Николай, хотя и не мог лежать на спине, ни на йоту не утратил своей страсти к курению. Он и при жизни не спешил с ней расставаться, а теперь папиросы были единственной вещью, позволяющей хоть как-то расслабиться. Как удачно, что один из его бригады был заядлым и при этом щедрым курильщиком… Но теперь Бухарин вел себя осторожнее. Он попросил соседа показать ему как можно более укромное место, где уж точно никто его не заметит. Зиновьев не одобрил этой затеи, но все-таки повел его в какие-то дебри. Следуя за соседом, Николай восторженно озирался по сторонам и не верил, что находится в геенне огненной. Пустынные участки каменистой дороги неожиданно сменялись буйными тропическими зарослями по берегам водоемов. Когда они проходили мимо рисовых плантаций, Бухарин остановился и восхищенно пробормотал: - Как же здесь красиво… - Только на первый взгляд, - равнодушно заметил Зиновьев. – Приглядись повнимательнее. Николай послушался. Всматриваясь в дивный пейзаж, он не сразу заметил скрюченные человеческие фигуры, сажающие рис. Картина окончательно потеряла идиллический вид, когда откуда-то возник надсмотрщик и принялся полосовать обнаженные спины кнутом. Бухарин нервно отшатнулся: - Это каким же извергом надо быть, чтобы так издеваться над и без того измученными людьми… - Может, не таким уж и извергом, - произнес Зиновьев после паузы. – Надзиратель ведь не обязательно жестокий. - Да как же не обязательно! Ты только посмотри, как он их охаживает! Вот сукин сын! Какое они имеют право… - Положим, не все они такие уж мерзавцы. - Да что ты их все выгораживаешь! Тебе-то откуда знать? - Каменев тоже надзирателем работал. Николай изумленно посмотрел на соседа: - Каменев?... Как же он… он ведь не… - Под пытками заставили, - отрезал Григорий. – Ты бы на его месте тоже согласился. Хотя Зиновьев был явно не в настроении продолжать беседу, его сосед потрясенно бормотал: - Все-таки какое бессовестное место. Они будто нарочно стремятся покрыть людей позором. Предлагать должность эксплуататора, инквизитора большевику! Что же это за казни египетские! - Это ад, - резонно напомнил Григорий. – Каждый человек здесь получает то наказание, которого он заслуживает. И ты тоже, кстати. А ты все еще остаешься рабом своих низменных привычек! - Ну тебя к черту. Долго еще идти? - Нет. Собственно, мы уже на месте. Бухарин огляделся по сторонам. Они вышли на пустырь, поросший высокой травой. Хотя он не был окружен деревьями, узники могли не бояться того, что их обнаружат – вокруг версты на четыре не было ни одного человека. - Кури, - небрежно махнул рукой Зиновьев. Николай благодарно похлопал его по плечу и потянулся за папиросами. - Не хочешь? – предложил он одну соседу. Тот отказался: - Ты же знаешь, я не курю. - Зря, очень зря. После тяжелого рабочего дня только и спасаешься дружеской беседой да крепкой папироской. - Я привык обходиться и без того, и без другого. Бухарин пожал плечами и затянулся. Выдохнув изо рта клуб дыма, он огляделся по сторонам: - И все-таки странное место. Такая природа, деревья, заросли, даже эти террасы – просто дух захватывает… и на фоне всего этого боль, кровь и страдания! - А ты чего хотел? – поинтересовался Григорий. – Увидеть костры, рогатых чертей и адские жаровни? - Все же было бы попривычнее, хоть это и поповские сказки. - По-моему, все равно, что за природа вокруг, если человек обречен терпеть страшные муки. - Но на фоне такой красоты страдать как-то приятнее, - усмехнулся Николай и снова закурил. – Интересно, если в аду такая славная природа, то каково же должно быть чистилище? А рай? - Нашел, кого спросить, - фыркнул Зиновьев. – Мне ни то, ни другое не грозит. Хотя, конечно, я не отказался бы посмотреть, каково там живется… вернее, существуется. - Мне кажется, разницы между этими словами никакой нет. Если отталкиваться от души, то она-то, в отличие от тела, остается живой – значит, мы после смерти живем, а не существуем. - Поспорь об этом с Дитером! - Да ну, - отмахнулся Бухарин, - еще чего! Ты же знаешь, как он меня ненавидит! - Да он и со мной не очень-то вежлив. Может, у него работа такая… А, мне когда-то Каменев рассказывал, что Дитер ненавидит коммунистов. - За что? - Понятия не имею. Может, просто так. Я не думаю, что он когда-нибудь нам это поведает. - Нет, конечно. Но вообще он странный тип. Ненавидит коммунистов и при этом говорит по-русски почти без акцента… - Может быть, потому и ненавидит, - усмехнулся Григорий. – Представь, если бы тебя вдруг заставили говорить на китайском. - Да, но при чем тут партия… Кстати о партии. Ты случайно не знаешь, где сейчас Ильич? Зиновьев мгновенно помрачнел: - Здесь, где же еще. - Все еще здесь? Но ведь сколько лет уж прошло… - Четырнадцать. Знаю. Но я его видел несколько раз. - И как он? – Николай с тревогой посмотрел на соседа. Тот не выдержал взгляда, отвернулся, но все-таки ответил: - Держится прекрасно, очень бодро, никогда ни на что не жаловался. Но все-таки, зная нравы ада и зная Ильича, я не могу не понимать, что на его долю выпали действительно страшные муки. Представь: если каждый из нас несет ответственность за многих людей, то Ильич несет ответственность за целую страну – да что там, за весь мир… Худо ли, хорошо ли, но этот человек изменил историю, а его низводят до положения третьесортного грешника… Помолчав немного, он пробормотал: - Дай закурить. - Ты же не куришь! – удивленно воскликнул Бухарин, но с готовностью протянул соседу папиросу и дал прикурить. С наслаждением выдохнув дым, Григорий ответил: - Если уже не можешь навредить своему здоровью, то какая, к черту, разница… А сам процесс успокаивает. - Я ведь тебе то же самое говорил! - Я старался не поддаваться соблазну. - Но ведь поддался! - Не сразу, - веско заметил Зиновьев. - Важен сам факт! - Товарищ Бухарин, вы не диалектически мыслите. - К черту диалектику, я сподвиг тебя на нарушение закона, а ты даже не хочешь этого признать! - Я признаю, что ты бессовестный искуситель, призывающий к беззаконию! Оба расхохотались. Внезапно послышался гром. - О, - вздохнул Григорий, - начинается сезон дождей. - Как? – изумился Николай. – Тут бывают и дожди? - А Дитер тебе не сказал? Бывают. Начинаются внезапно и льют месяца четыре подряд. - Вот здорово! Зиновьев удивленно посмотрел на своего соседа. - Позволь поинтересоваться, а что в этом хорошего? - Как это что? Сам подумай: свежо, хорошо, легко дышится… а тебе-то вообще грех жаловаться! - А я здесь при чем? Начавшийся сильный дождь нисколько не смутил Бухарина: он радостно раскинул руки в стороны и подставил лицо дождевым каплям. Скептически посмотрев на него, Григорий направился было домой, но вдруг остановился. Затем, будто прицениваясь, он сделал пару осторожных шагов. Улыбка на его лице разъехалась чуть ли не до ушей. - Надо же, как приятно, - полуудивленно произнес он. - Ты как будто раньше этого не знал! – укоризненно заметил Николай. - Понимаешь, я не так давно хожу босиком, раньше в дождь мне этого делать не приходилось… Бухарин рассмеялся: - Чудак человек: сам своего счастья не знает! Да я бы на твоем месте… а что я бы? Я и сейчас могу! К огромному удивлению соседа, он быстро разулся и принялся с радостным криком нарезать круги по мокрой траве. - Николай Иваныч, - со смехом обратился к нему Зиновьев, - ты уже не в том возрасте для подобных выходок! - У души нет возраста! – воскликнул Николай. - Может, ты и прав, вот только так громко кричать не надо, а то нас и обнаружить могут. Пойдем лучше домой. Однако Бухарин не был удовлетворен до тех пор, пока не выиграл у соседа в салки. Хотя его пожурили и за это, узник был счастлив в тот день. Ни один писатель не смог бы передать, как легко было тогда его душе…