Имя твое - проклятие

Зиновьев возненавидел себя окончательно. Он сознавал, что шанс вернуться к жизни – пусть и призрачный – потерян. Но и подписать то, что он держал в руках, было невозможно. Впервые увидев суммированный список его грехов, Григорий не сомневался – это список смертника. Чей-то аккуратный почерк безжалостно вывел на бумаге слова «зависть», «гнев», «тщеславие», «обжорство» – и много раз «убийство»… И это были только смертные грехи. А еще хватало мелких прегрешений и политических просчетов, которые в конечном итоге обернулись катастрофой не только для самого Зиновьева, но и для всей страны, а, может, и для всего мира. Такого не прощают. За такое только добивают. Бухарин его не понял… Он-то спокойно подписал свой приговор – какой криминал может быть в паре грешков? Он не понимал, почему Григорий вдруг посерел лицом и не отвечал на его бесконечные вопросы… Интересно, где он сейчас… Смалодушничал. Зиновьев прекрасно отдавал себе отчет в том, что его отказ был мотивирован далеко не несогласием со списком. Приговор был ужасен, но справедлив: неизвестный составитель ни в чем не ошибся. Но признать все это было немыслимо. Григорий ни секунды не сомневался в том, что едва он подпишет приговор, как Дитер тут же не оставит от него и воспоминания. Это, конечно, было бы справедливо, это было бы заслуженно. Но так страшно… Зиновьев упорно не хотел в свое время расставаться с жизнью и сейчас так же стремился сохранить душу как можно дольше. Ради этого можно было стерпеть многое. Неизвестно, догадался ли о мотивах Григория Дитер, но на узника он разозлился страшно. В существование Зиновьева снова вошли пытки, причем на сей раз куда более жестокие – видимо, не без приказа демона. Судя по всему, он как-то рассказал о деяниях своего узника палачу, потому что Рюбенаккер, даже немного утратив обычную веселость, обрушивал на него удары с особым пылом. Вскоре тело Григория было испещрено шрамами, расстрельная метка и постоянно исколотые ноги немилосердно кровоточили, а однажды узник даже удостоился клейма со звездой на запястье. Скрыть его было невозможно – Зиновьев давно уже привык закатывать рукава рубашки. Хотя узник не нуждался в очередном доказательстве своей принадлежности к большевизму, да и остальные грешники его легко узнавали, Григория унижал сам факт того, что его «пометили», как животное или средневекового преступника. Но он и на это никому не жаловался. Да и некому было, по большому счету – единственный человек, с которым можно было поговорить, исчез… Конечно, куда разумнее было бы прекратить все эти пытки, честно сознаться во всем и подписать приговор. Но Зиновьев чувствовал, что не сможет этого сделать. Слишком силен был страх исчезнуть навсегда и потерять всякую надежду на жизнь. Вдобавок узник, увидев все свои грехи, окончательно лишился жалости к себе. Такой мерзавец, считал он, просто не имеет права на снисхождение и достоин самых жестоких наказаний. Поэтому Григорий покорно терпел издевательства, втайне надеясь на то, что однажды он просто свалится замертво. Это был бы хороший конец всему.