Имя твое - проклятие

В наследство от Бухарина Григорию достался надежно спрятанный тайник с папиросами, которые оказались очень кстати. Заново приучив себя к курению, он потихоньку расходовал запас, прячась в укромных местах. Таких мест узник уже знал предостаточно, потому что в свое время они с Бухариным подолгу гуляли, забредая куда только можно. Зиновьев мрачно курил папиросу, прикрывая ее рукой от дождя и изредка поглядывая на однообразный пейзаж. Вдруг сбоку от него внезапно раздалось: - Ба, кого я вижу! Машинально выкинув папиросу, узник нервно обернулся. Перед ним стоял Ленин собственной персоной. - Владимир Ильич! – радостно выдохнул Григорий. - Ох ты, неужели все-таки вы заговорили? Что такое? Узник махнул рукой: - Там была неприятная история… Я действительно не мог разговаривать. Воздействие гипноза, наверное. Но оно прекратилось. - Ну, все хорошо, что хорошо кончается, - улыбнулся Ильич и подозрительно посмотрел на него. – Вы что же, никак курите? Зиновьев смущенно развел руками: - Знаете, Владимир Ильич, я настолько бесчестный человек, что не могу даже здесь удержаться от нарушения закона… - Перестаньте глупости болтать! Лучше скажите, откуда вы достаете запрещенные вещи? - Да так… обнаружил совершенно случайно солидный запас и решил – чего добру пропадать… Да и нервы успокаивает… - Вечно у вас что-то с нервами… Хотя, быть может, и у меня были бы проблемы с нервами, будь я так же опозорен, как вы. Григорий испуганно посмотрел на него: - Что… что Вы имеете в виду? - Ну как же… Вон звезда у вас на руке – ее только самым, как говорится, отпетым негодяям от коммунизма ставят. Уж я-то знаю. – В доказательство Ленин приподнял манжету рубашки, обнажив точно такое же клеймо. – Я только троих видел с таким клеймом: себя, вас и Свердлова – он, правда, быстро отмучился… Далее, руки у вас непонятно чем изрезаны, да и вообще видно, что в пыточной камере вы частый гость. Ну и… кхм… одеты вы, мягко говоря, бедно. Вызывающе бедно. Честно сказать, я в аду на босяков почти не натыкался, обычно всех снабжают обувью… Слушая это перечисление, Зиновьев мучительно краснел от стыда. Ему еще не доводилось представать перед Ильичом в таком жалком виде… Не выдержав, он закрыл лицо руками и отвернулся. - Григорий, что с вами? – обеспокоенно поинтересовался Ленин. Не убирая рук от лица, Зиновьев тихо проговорил: - Умоляю Вас, Владимир Ильич, уходите отсюда. Не говорите со мной, не смотрите на меня, не поворачивайтесь даже в мою сторону. Право, я этого не стою… - Да что вы такое говорите! – полусердито, полуиспуганно воскликнул Ильич. – Что за самобичевание? Сдавшись, Григорий опустил руки. По его щекам уже потекли слезы. - Ну вот, уже и плачете… Что случилось? Вопрос был задан таким участливым тоном, что Зиновьева прорвало, и он возбужденно заговорил: - Случилось то, Владимир Ильич, что я чувствую себя самым отвратительным человеком в мире. Погодите! – воскликнул он, видя, что Ленин собирается что-то возразить. – Не перебивайте! Да, самым отвратительным человеком! Тому есть много причин. Вот это чертово клеймо я ношу не просто в знак принадлежности к Партии – оно для меня равносильно клейму убийцы. Я уже говорил… точнее, писал Вам о том, что на моих руках кровь многих людей. Я прежде мог оправдаться нуждами революции, но теперь не могу. Здешние власти равнодушны к коммунистическим идеям и одинаково относятся к человеку, убившему по пьяни своего соседа, и к подписавшему расстрельный приказ комиссару. Но к последнему, пожалуй, даже хуже, потому что на его совести куда больше смертей… У меня много грехов, Владимир Ильич. О политических я даже говорить не буду: Вы и без того знаете их куда лучше меня. Личных тоже предостаточно. Есть грехи незначительные, а есть смертные. И самый сильный из них – убийство… Поэтому я не буду говорить о том, как мне плохо, каким унижениям я подвергаюсь и какой стыд я испытываю – в особенности сейчас, стоя перед Вами… Я полностью признаю все это нужным и правильным. Я заслуживаю такого отношения к себе. Не думайте, что я рисуюсь перед Вами, я действительно считаю себя отвратительным человеком. Мне больно это сознавать, но это так. Да, я страдаю, но не оттого, что ношу это клеймо, не потому, что меня поносят и бьют, и не потому, что я плохо одет. Больше всего страданий мне причиняет моя собственная душа, которой руководит, я понял, только одно – страх! Мне показали недавно мой приговор и предложили его подписать. Но я не смог этого сделать. Не смог, Владимир Ильич! Потому что я хорошо понимаю, что не заслуживаю снисхождения. Моя душа не проживет ни единой минуты после того, как я подпишу свой приговор и сознаюсь во всем. Малодушие? Да. Трусость? Да! Я должен это сделать, я должен с чистой совестью покинуть этот мир, потому что не достоин большего, но знали бы Вы, как моя душа протестует против этого. Потому что она боится смерти – на сей раз окончательной и бесповоротной. Ничего другого ей не получить за все то, что я сделал… С этими словами Григорий истерически разрыдался. Он не замечал, что давно перешел на крик и что его могут услышать – это было теперь уже не важно. Дождь мешался со слезами на его искаженном гримасой лице. Все вокруг сливалось во что-то непонятное и давящее… Ощутимые хлопки по плечу вывели узника из забытья. - Я вас очень хорошо понимаю, - тихо произнес Ильич. – Мне и самому порой кажется, что нас всех ждет забвение. Противоречивые мысли, знаете ли: то кажется, что революционеры обязаны вернуться, потому что спасли страну от эксплуатации капитала, то думаешь, какого черта тебя все еще не добили… А свой приговор я давно подписал, сопротивляться тут нечему… - Как?! – изумился Зиновьев, от неожиданности придя в себя. – Вы подписали свой приговор… и все еще здесь?! - Не вижу причин удивляться этому. Мне никто не обещал быстрого и безболезненного наказания. - Да, но… Бухарин и Каменев получили свободу вскоре после того, как подписали… - Бухарин? – удивился Ленин. – Что он здесь забыл? - Случайность. Один из тех, кого он обидел, проклял его. - Проклясть Бухарина? В это мне даже верится с трудом… Хотя, впрочем, речь сейчас не об этом. Да, обычно судьба узников решается сразу после подписания приговора. Но иногда это правило нарушают. Например, со мной уже лет десять не могут решить, что делать. Так вот и жду вердикта… - Это бесчеловечно… - прошептал Зиновьев, задыхаясь от гнева. - Полно, батенька, бесчеловечных вещей здесь не бывает. У меня, знаете ли, в приговоре тоже не самые приятные вещи написаны, но не мне их отрицать. Я не сразу согласился, правда, но потом подумал: а кой черт я буду ломать комедию? И подписал… Но для меня ничего не изменилось. Как был наказан, как был осмеян, так и остаюсь. - Что с Вами такое делают? – осторожно спросил Григорий. - И чего со мной только не делают, - усмехнулся Ильич. – И в шахту забрасывали, и рабом на плантации – ворошили происхождение, и сети я делал, и форму шил… Всего и не перечислишь. Сейчас вот в мясной подвал устроили, человечинку разделывать. Зиновьев поперхнулся: - Что-что? - Вы разве не знаете, батенька, что мясо в аду только человеческое? Притаскивают порой трупы, вот мы с товарищами их и разделываем для разных нужд. Григорий пошатнулся, но сдержал рвотный рефлекс. - Что ж, - заявил он, - человеку все равно тело не нужно после… - Вот и я так же думаю, - согласился Ленин. – А есть ведь люди, которые вообще мяса здешнего не едят. Брезгуют, видать. Зиновьев помолчал. Серьезно посмотрев на него, Ильич произнес: - А с вами, Григорий, все ясно. Малодушие ваше всем известно, но ведь понять вас можно – я и сам не знаю, разрешат ли вам еще одну жизнь или нет. Но ведь вечно терпеть все эти муки только потому, что вы боитесь признать очевидное – не самая умная затея… - Я понимаю, Владимир Ильич, но не могу с собой ничего поделать… - А придется, батенька, когда-нибудь непременно придется. Потому что жалко мне вас, ей-богу. При всех ваших грехах вы ведь человек далеко не такой ужасный, каким вы хотите себя представить. - Но ведь это правда… - Ничего подобного. И мне жаль, что над вами так издеваются. Я уж и не знаю, как вам помочь… Григорий с благодарной улыбкой посмотрел на него. - Не надо, Владимир Ильич. Я уж как-нибудь разберусь сам. - Вот это дело, - одобрил Ленин. – А мне, пожалуй, пора. А то скажут еще, что вождь мирового пролетариата работой брезгует. - Так ведь вечер уже, Владимир Ильич, какая работа? - В ночную смену, Григорий. Мы всегда ночью работаем. Он печально посмотрел на Зиновьева: - Ей-богу, жалко мне вас… Но вы все-таки не отчаивайтесь. Шанс, знаете ли, есть всегда. С этими словами Ильич развернулся и ушел, заложив руки в карманы. Григорий задумчиво вышел из своего укрытия и подставил лицо дождевым каплям. Почему-то ему стало легче. Настолько, что он отвлекся от трагических мыслей и по дороге домой негромко напевал: - Kupitye, koyft zhe, koyft zhe papirosn! Trukene fun regn nit fargosn! Koyft zhe, bilik benemones, Koyft un hot oyf mir rakhmones, Ratevet fun hunger mikh atsind… В ноты узник попадал не всегда, но это его только веселило. Да и в самом деле, думал он, с чего это огорчаться босяку, у которого ничего нет? Ему ведь и терять нечего…