Имя твое - проклятие

Зиновьев и представить себе не мог, что его уничтожение будет отсрочено. Он чувствовал, что попал в какое-то половинчатое положение: вроде бы его хотят уничтожить, но почему-то не спешат с этим. Для узника это было по меньшей мере странно: и ему, и Дитеру было бы выгоднее прямо сейчас со всем покончить. Правда, вскоре Григорий догадался, что, видимо, закончить его муки сейчас было бы слишком милостиво со стороны демонов. Что ж, это было вполне оправданно: хотя Зиновьев и страшился своей участи, он и не думал ее оспаривать. Иного он просто не заслуживал. Потому было вполне справедливо, что его по-прежнему сопровождали унижение и пытки. С последними, правда, вышла странность. Когда Григорий в очередной раз попал к Рюбенаккеру, палач опять был не в духе и с порога гневно заявил: - А, снова вы! Ну, сейчас-то вы получите по заслугам! Сейчас я научу вас хорошим манерам… - Мартин! – умоляюще воскликнул Зиновьев, и палач остановился. Его мало кто называл по имени: это размягчало и без того неагрессивную природу Рюбенаккера. – Умоляю Вас, объясните, что я Вам сделал! Палач сердито отозвался: - Если вы забыли, я напомню. В присутствии господина фон Шлезинга, – он возвысил голос, – вы позволили себе неслыханную наглость и бесстыдство! Вы назвали Деву Марию – да простят меня небеса! – шлюхой! – Рюбенаккер тут же задрал голову вверх и хлопнул себя по губам, видимо, выражая перед святой свои извинения. Григорий недоуменно посмотрел на него: - Господин Рюбенаккер, я такого не говорил. - О, разумеется! Вы же безбожник – кто, как не вы, мог решиться на такую низость! - Да, я атеист. И по этой причине я вообще никогда ничего не говорил о деве Марии. Ни в присутствии господина фон Шлезинга, ни в его отсутствие. Рюбенаккер насторожился. - Не пытайтесь оправдаться! - У меня и без того достаточно грехов, чтобы вешать на меня несуществующие. Я повторяю: я никогда не оскорблял деву Марию и вообще не говорил о ней. Я могу даже поклясться в этом. Руки палача опустились. - Как странно… - задумчиво пробормотал он. – Если вы этого не делали, то тогда… - Он картинно схватился за голову. – А я-то думал, что у вас совсем совести нет! Я вас… Бога ради, извините меня. Слышать извинения от палача – это, конечно, было крайне неожиданно. Не обращая внимания на изумление Зиновьева, Рюбенаккер продолжал: - Я-то думал, вы лично передо мной виноваты, а если ничего такого не было… Знаете что? Не приходите ко мне больше. Я на несколько лет вперед уже отплатил вам. - Но я… - Не приходите! Вы свободны… по крайней мере, от меня. Пожав плечами, Григорий вышел и направился в «убежище», где у него были надежно припрятаны папиросы. На пути ему попался Дитер. - Ты должен быть у Рюбенаккера, - заметил он. - Не должен. Господин Рюбенаккер запретил мне появляться в пыточной камере. - Что за глупости? - Спросите его сами. – Зиновьев выразительно посмотрел на демона. – Кстати, огромное Вам спасибо, Дитер, за вашу кристальную честность. - Что такое? - Это же Вы солгали Рюбенаккеру, что я оскорбил деву Марию. - Да. – Дитер и ухом не повел. – Но это стоило того. - О да, разумеется. Вложив в последнюю фразу побольше язвительности, Григорий ушел – к счастью, немец не стал его догонять. Нервы взбунтовались, успокоившись только после трех выкуренных папирос подряд.