Имя твое - проклятие

Рюбенаккер сдержал свое слово: несмотря на все уговоры Дитера, Зиновьев оказался избавлен от пыток. Впрочем, узнику это не очень помогло. Его грызло одиночество. Вокруг были люди, но никто из них не обращался к Григорию по-человечески, если вообще обращался. Он чувствовал себя потерянным. Если бы только где-то еще встретился человек, с которым можно было бы помолчать… Однажды, пользуясь вечерней свободой, Зиновьев, не желая возвращаться домой, забрел куда-то в незнакомые места. Вместо обычных деревянных бараков там красовалось каменное здание с узкими окнами. Пытаясь понять, что это, узник не сразу услышал настойчивый, но неумелый свист. Внезапно чей-то знакомый голос произнес: - Григорий? Зиновьев обернулся и увидел невысокую фигуру в темной рясе. Лицо ее было скрыто капюшоном, но все-таки можно было разглядеть полные губы и старомодную шкиперскую бородку. Это мог быть только один человек… - Карлушка? – изумленно пробормотал Григорий. - Да! Черт побери, не ожидал тебя здесь увидеть! Радек стиснул собеседника в объятиях и затараторил: - Ну вот, хоть кого-то знакомого встретил. Я испугался уже, что один останусь… - Погоди, Карл, погоди, - улыбнулся Зиновьев, отлепляя его от себя и удивленно оглядывая. – Что это за маскарад? - Хотел бы я тот же вопрос задать тебе. Поправив рубашку, Григорий с видом оскорбленного достоинства заявил: - Позволь мне на него не отвечать! - Ладно, хорошо. Но ты говоришь – «маскарад», а это мое наказание такое. Я сам не понял, за что мне так повезло, но выбора не было никакого… - То есть? - Вот это вот, - махнул рукой Радек в сторону каменного здания, - монастырь. Меня туда заточили. - Какой монастырь? - Православный. Зиновьев обдумал его ответ, недоверчиво посмотрел на собеседника и спросил: - Ты это сейчас серьезно говоришь? - Да где мне врать! - Давай все по порядку. Ты здесь давно? Откашлявшись, Радек заговорил: - Три дня. Я, честно тебе скажу, я не ожидал, что все так будет. Я думал, что отделаюсь чистилищем, но мне говорят: ты человек бесчестный, аморальный, для тебя ничего святого нет… вот и начали исправлять. Отправили сюда, постригли в монахи, кличку новую дали… Теперь думают, что я после всего этого начну припадать к иконам и в бога верить. Ха! В эти глупости меня не втянуть. Я сбегу отсюда когда-нибудь… - Слушай, я все понимаю, но почему из тебя хотят православного сделать, когда ты галицийский еврей? Радек усмехнулся: - Я тоже их об этом спросил. Так они говорят: «Ты же в России жил, вот и принимай русскую церковь». Каким образом, хотел бы я знать? – визгливо воскликнул он. – Полную скотину им из меня не сделать: я не ангел, но и не последний мерзавец. А политика – пф! Да какое им дело до того, что я писал или говорил! Я не попугай, чтобы твердить всю жизнь одно и то же! Григорий покачал головой. С одной стороны, Радек еще многого не понимал, с другой – было жаль, что в него пытаются вбить какие-то чужеродные истины. Интересно, у Дзержинского тоже было так в свое время?… - Меня еще и в камере пыток помучили, - прибавил новоявленный инок. – До сих пор все болит… - Думаю, ты там не последний раз был, - мрачно заметил Зиновьев. Радек сочувственно посмотрел на него. - А ты? Серьезно тут издеваются над тобой? - Серьезно. Но за дело. Уставившись в землю, Радек пробубнил: - Знал бы я, что меня ждет, я бы лишним двум годам жизни не радовался. - Двум годам? - Сразу после того, как вас с Каменевым расстреляли, я был арестован. Тоже закрутили процесс, второй после вашего… - Значит, было все-таки три процесса? - Три? – удивился Радек. – Первый – ваш, второй – мой и Сокольникова, а третий чей? - Сокольникова?... Ладно, не суть. На третьем были Бухарин и Рыков… Услышав это, монах нервно мотнул головой, почти обнажив ее. Довольно молодое некрасивое лицо исказилось злобной гримасой. - Значит, расстреляли все-таки гниду! – злорадно прошипел он. – И, раз ты это знаешь, он здесь! Где он, скажи! - Да, Бухарин был здесь. Но он уже несколько месяцев как покинул ад… Радек зарычал от злости. - Несколько месяцев!!! – воскликнул он. – Чертовы урки! Чего было не прибить меня пораньше, я бы успел с ним поквитаться! - Какие урки, что ты несешь? Вместо ответа Радек приподнял капюшон у виска. Там красовалась огромная рана. Григорий невольно вздрогнул. - Что это? – с ужасом поинтересовался он. - Повод моего попадания сюда. Начальство приказало со мной разобраться, добрые сокамерники разбили мне голову о стену. - Неслыханно… - Почему неслыханно? Это как раз слыханно. А вот что с гнидой не успел чуть-чуть поквитаться, вот это неслыханно… - Погоди. Это случайно не ты проклял Бухарина? - Да! – торжествующе объявил Радек. – Да! Конечно! Сотни раз! Ты знаешь, что он сделал? - Если ты о письме с разоблачением встреч, то да. - Нет! Перед арестом я пришел к нему. Я умолял его, чтобы он не верил клевете в мой адрес. Я, старый дурак, еще думал тогда, что мы друзья! Он смотрел на меня, будто впервые видел. Потом на очной ставке… - Он сжал руку в кулак. – На очной ставке этот мерзавец поверил моим липовым показаниям, что, дескать, был с ним какой-то заговор через меня! И спросил: «Когда вы лжете: теперь, в своих фантастических показаниях, или когда просили меня написать письмо Сталину о вашей невиновности?» И сделал вид, что не знает меня… Если бы только я мог дать ему по морде! - Бухарин попал в ад только из-за твоего проклятия, - с легкой укоризной заметил Зиновьев. – На нем не было смертных грехов. - А предательство – не смертный грех? - Судя по тебе, нет… - Ну, знаешь ли! – обиделся Радек. – Если и ты на стороне этого подонка, то у меня совсем нет единомышленников… - Брат Кирилл! – вдруг позвал приятный низкий голос. - Это меня, - понуро заявил Радек. - Тебя? Ты разве Кирилл? - Ну да. Монахам же новую кличку дают… Я теперь Кирилл. Он стиснул руку Григория: - А ты все равно заходи, а то я тут совсем не выдержу. – Он с завистью посмотрел на соседа: - Ты же все-таки свободный человек… - Карлуш, знал бы ты мою свободу – она бы тебе совсем не понравилась. К ним подошел самого каноничного вида батюшка. - Брат Кирилл, - мягко обратился он тем же низким голосом к Радеку, - не опаздывайте к трапезе. Идите. Безнадежно взглянув на Зиновьева, Радек ушел. Батюшка обратился к Григорию: - А вы не тот самый Николай, которого брат Кирилл по матери поминает? - Я, по-вашему, похож на человека, которого зовут Николай? – иронически поинтересовался узник. - Ну, пожалуй, что и нет. Вы ему друг? - Не друг, но и не враг… - Из большевиков, значит, - вздохнул батюшка. - Из них самых. Вы зачем человеку веру навязываете? - Мы ничего ему не навязываем, а только учим жизни, раз уж он сам не научился. Вы его от Бога отвратили… - Никто его не отвращал. Карл… пардон, Кирилл с самого начала был атеистом. Еще задолго до вступления в Партию. - Вот и что с этого вышло? Для него же ничего святого нет… Вы вот иудей? - Я тоже атеист, хоть и еврей. - Вот безбожники… Неужели ни во что не верите? - В мировую революцию, - убежденно ответил Зиновьев. Батюшка усмехнулся: - Ну, хоть во что-то… А Кирилл не верит ни во что, так сразу мне и сказал. Нет для него ни законов, ни морали… Разве можно так жить? Из уважения к Радеку Григорий промолчал. - Вы вот что… - мягко обратился к нему батюшка. – Не ходите к Кириллу. - Это почему еще? - Его научить надо, подход к нему найти. А то он посмотрит на вас с вашим безбожием и опять за свое примется. К тому же… все-таки вы иудей… - Да что вы ко мне привязались! – взвился Зиновьев. – Карлушка – ну, хорошо, Кирилл! – тоже еврей, а вы ему навязываете чужую веру! Батюшка улыбнулся. - Мы – люди подневольные, - скромно развел он руками. – Говорят: наставьте такого-то на путь истинный – что же, возражать? Всех примем. И иудеев тоже… - Да, но меня при этом подальше гоните. - Так вас сюда никто не звал. Кирилл от безбожия должен излечиться и обратиться к Богу. Бог его примет… - Да кому он нужен… - Бог-то? - Нет, Карлушка. Заложив руки в карманы, Григорий направился домой. В душу его закралось какое-то нехорошее предчувствие.