Имя твое - проклятие

Кто-то когда-то говорил, что в одиночной камере самая приятная атмосфера для размышлений. Зиновьев был с этим категорически не согласен. Всю жизнь одиночная камера была для него одним из самых страшных наказаний. Впрочем, камеры Верхнеуральска и Лубянки казались чем-то вроде санаторных апартаментов по сравнению с тем местом, где оказался узник теперь. Маленькое, тусклое серое помещение освещалось только с улицы, через крохотное окошко. Для удовлетворения естественных нужд имелась яма, замаскированная на манер погреба. Запасы продовольствия в виде засохшего хлеба и воды хранились в самой камере. Все это снимало необходимость наличия надзирателя и выхода на прогулки. По сути, узников никто не контролировал, да это и не требовалось: сбежать у них никакой возможности не было. Зато имелись все шансы сойти с ума. Первое время Григорий еще надеялся, что в тюрьме есть надзиратель, и можно будет видеть хоть его. Предположение оказалось ошибочным. Это повергло узника в панику. Он бился в дверь, кричал, пытался звать на помощь, даже матерился и проклинал демонов до десятого колена – все было тщетно. Никто и не думал отзываться. Осознав бесполезность своих усилий, Зиновьев забился в угол камеры и неподвижно сидел там, уставившись в одну точку. Больше заниматься было нечем: на полу не валялось даже уголька, чтобы писать на стенах… Чтобы поддерживать видимость общения, узник начал разговаривать сам с собой. Начиналось все тоскливой констатацией нынешнего положения, но постепенно Григорий стал вспоминать разговоры из жизни, стихи, пьесы и даже прозу. Разговаривая разными голосами, узник чувствовал, что съезжает с катушек, но в то же время четко осознавал, что иначе он еще быстрее лишится рассудка. Невыносимее всего для него была полная тишина, в особенности если она длилась дольше нескольких часов. Здесь же она была вечной… Зиновьев был бы счастлив, если бы внезапно сюда явился Рюбенаккер и применил к нему все доступные пытки, рассказывая при этом какие-нибудь байки. Это было бы намного лучше, чем сидеть здесь в полной безопасности и одиночестве… Временами, судорожно сжавшись в комок, он плакал, как когда-то в детстве. Однако быть запертым в чулане родного дома куда как менее страшно, чем оказаться в совершенно пустой тюрьме и не видеть человеческих лиц. А это, может быть, навсегда – ведь Дитер не сказал, когда заберет его отсюда и заберет ли вообще. Может, так и придется сгнить в этой камере, позабыв всех и вся… Постепенно можно привыкнуть ко всему, даже к полному одиночеству. Григорий тоже привык. Вот только порой из обычно тихой камеры доносилось нечто, напоминающее волчий вой на луну.