Имя твое - проклятие

Временные границы стирались. Зиновьев не помнил, давно ли он сидит в тюрьме, не помнил, сколько ему лет. Он начал забывать даже свое имя. И голос казался ему каким-то чужим и странным. Когда узник произносил какие-то слова, он сомневался, он ли это говорит. Может, это кто-то другой? Кто-то изнутри? Интересно, как его зовут… Происходящее теряло смысл. Стены плыли. Григорий меланхолично глядел в потолок и по инерции твердил: - Чайки стонут перед бурей… стонут… стонут, суки… мечутся над морем… - Кто здесь? – неожиданно раздалось снаружи. - Я здесь, - вяло, почти пьяным голосом отозвался Зиновьев. Почему-то стало темнее. Что-то заслонило окно. - Григорий Евсеевич? – обеспокоенно поинтересовались оттуда. - А кто его спрашивает?... Внезапно узник резко дернулся. До него дошло, что к нему обращается человеческий голос. Именно к нему. - Кто здесь? – нервно выкрикнул он. - Не узнаете? Это Феликс Дзержинский. Черт, знакомое имя. Хотя сейчас это не имело значения. - Не волнуйтесь, Григорий Евсеевич, сейчас я вытащу Вас отсюда. Вытащу отсюда… Какие интересные слова. Неужели за пределами камеры что-то есть?... Рассудок плохо подчинялся, но Зиновьев каким-то внутренним чутьем догадался, что Дзержинский – не враг и может как-то посодействовать. Тем временем голос последнего раздался уже где-то за дверью: - Вы не помните номер Вашей камеры? - Номер… номер… - Григорий и не думал запоминать его, но в мозгу что-то всплывало. – Кажется… двадцать семь! Неподалеку раздался стук. Голос Дзержинского (вспомнить бы, кто это!) произнес: «Не то». Затем кто-то постучал в дверь камеры. Зиновьев бросился на звук: - Кто здесь? - О, нашел, - удовлетворенно заявил голос. В замке повернулся ключ, и тяжелая дверь открылась. На пороге стоял высокий человек с бритой головой и в странных оранжевых одеждах. Григорий задумчиво посмотрел на него и произнес: - Я Вас определенно где-то видел… - О, да Вы совсем плохи, - сочувственно вздохнул Дзержинский и, взяв его за руку, вывел из камеры, запер ее на ключ и повел узника за собой. Отвыкнувший от передвижения Зиновьев еле успевал за ним: ноги порой отказывались слушаться. Феликс по дороге говорил: - Вы чуть-чуть ошиблись. Вы были в двадцать восьмой камере. А теперь давайте сделаем вид, будто ничего не было. - Давайте, - легко согласился Григорий, еще не вполне понимая смысл обращенных к нему – неужели к нему? – фраз. Дзержинский тем временем аккуратно повесил на стену, где стройным рядом висели ключи, их собрата, и вывел Зиновьева из здания. Непривычный свежий запах ударил узнику в голову, а яркий свет – в глаза, заставив его отпрянуть и облокотиться о стену. Но в некоторой степени это разбудило мозг. Григорий посмотрел на Дзержинского, окончательно узнав его. - Феликс Эдмундович… - прошептал он. – Я думал, я никогда не выберусь отсюда… - Все позади, - успокоительно похлопал его по плечу Дзержинский. – Теперь эта камера Вам не страшна. - Я ни за что, никогда туда не вернусь… - Не волнуйтесь, Вам никто не предлагает. Вот только куда Вам можно деться… Голова включилась окончательно. Зиновьев резко встряхнул ею, откинул со лба прядь отросших волос и заявил: - Я одно знаю точно: мне нельзя возвращаться назад. В этой камере я окончательно сойду с ума, а если вернусь к своему демону, он точно из меня котлету сделает. - Вам нужно скрыться где-то. Вот только где… - Внезапно Феликс радостно улыбнулся: - О, кажется, у меня есть отличная идея. Я знаю место, где никто и не подумает Вас искать – если, конечно, обнаружат пропажу в тюрьме. - Где же? - В нашем монастыре… Григорий вздрогнул: - Феликс Эдмундович, если это была шутка, то, уверяю Вас, она не смешная… - Я не шучу. Вы там будете в безопасности… - Но я не могу находиться в монастыре! Я не буддист! - А Вам и не нужно им быть. Мы просто переоденем Вас монахом, но это ни к чему Вас не обяжет… - Это немыслимо! Я, человек, всячески отрицающий религию, вдруг должен к ней хоть как-то приобщаться! Нет, нет! Лучше бросьте меня здесь… - Теперь я понимаю, почему в прошлый раз Вы побоялись остаться, - усмехнулся Дзержинский. – Поймите, Григорий Евсеевич: я действительно не собираюсь обращать Вас в свою веру. Мы действуем исключительно в конспиративных соображениях. Я не буду заставлять Вас молиться или делать что-то подобное, я понимаю, что это Ваше личное дело, и не собираюсь в него вмешиваться. Я просто хочу помочь Вам, вот и все. Зиновьев помотал головой: - Но ведь меня кто угодно вычислит: монахи, настоятель… - Вас никто не вычислит. К нам регулярно поступают новые монахи, и свежие лица никого не удивляют. Настоятель с ними нечасто общается, да и в любом случае – даже если здесь узнают Вас, никто ничего не скажет: преступники здесь никого не удивляют. Возьмите хоть меня. - Да, но я еврей… - Ну, это вовсе никого не смутит. Это не православие. Ну, что, по рукам? Григорий задумался. С одной стороны, становиться монахом, хотя бы и подставным, ему категорически не хотелось. С другой маячила перспектива долгой и мучительной смерти либо от рук Дитера, либо от сумасшествия… - По рукам, - слабо отозвался узник. - Вот и прекрасно. Идемте. Они двинулись в сторону монастыря. По дороге Зиновьев спросил: - Феликс Эдмундович, как же Вы нашли меня? Я думал, здесь хоть кричи – никто не услышит… - Я шел собирать пожертвования – такая честь порой мне выпадает. Я редко хожу здесь, но в этот раз почему-то решил пройти… и услышал Ваш голос. Знак судьбы, должно быть, - усмехнулся монах. - Да, наверное… Феликс оказался прав: никто из монахов не обратил на его спутника никакого внимания. Хотя, судя по всему, вид у него был более чем неказистый. - Да, - вздохнул Дзержинский, заведя Григория в какую-то комнатку, - заросли Вы порядочно… Надо бы немного привести Вас в порядок, не возражаете? - Я сам могу побриться… - Не беспокойтесь, мне не трудно. Тем более что придется не только побриться. Действительно, вместо бритвы он вооружился ножницами. Через несколько минут Зиновьев почувствовал давно забытое неприятное ощущение мерзнущей головы. - Сами понимаете, процедура обязательная, - Феликс предвосхитил вопрос собеседника. – У нас принято брить голову в знак отречения от мира. - Делайте все, что нужно, Феликс Эдмундович, - покорно отозвался Григорий, вертя в руках спутанный черный локон. Дзержинский действительно мастерски справился с делом. Без единого пореза он избавился от пышной шевелюры Зиновьева, а также от его бороды и даже бровей – видимо, увлекся. После этого монах сначала отправил новичка под душ (что было весьма кстати), а затем нарядил в те самые оранжевые одеяния на манер индийского сари. Правда, принцип облачения Григорий так и не понял: возиться с европейской одеждой было куда проще. - Я потом объясню все еще раз, - успокоил его Феликс. – Все готово. Не удержавшись, Зиновьев решил взглянуть на себя в зеркало. Увиденное его потрясло. Страдальческое исхудавшее лицо, ничем не обрамленное, напоминало незаконченную скульптуру. Еще более странно смотрелись оранжевые тряпки с непонятным названием. Но в целом Григорий был похож на буддийского монаха, за вычетом нездоровой бледности и землистого цвета лица. - Обувь у нас носить не принято. - Ничего, я привык… - А теперь слушайте. Когда к Вам обратятся, сначала сделайте вот так. – Дзержинский молитвенно сложил руки и улыбнулся, степенно кивнув головой. - Понял. Кстати, я же языка не знаю… - Из языков фарангов у нас в ходу французский. Им Вы владеете? - Да, безусловно... Языков кого? - Иностранцев. - Понятно… Феликс еще долго говорил и показывал что-то, но Зиновьев слушал его вполуха, слишком поглощенный впечатлениями. По-настоящему прийти в себя у него получилось только перед сном, устроившись на холодной каменной плите.