Имя твое - проклятие

Дзержинский часто помогал монахам-новичкам адаптироваться в монастыре и спокойно чувствовал себя в роли наставника. Но одно дело – обычные незнакомые грешники, другое – бывший однопартиец с весьма неоднозначным характером, который вдобавок ко всему только притворяется монахом. Однако, несмотря на исключительное почитание буддийской веры, Феликс сознательно пошел на этот подлог, не боясь наказания. Пробудив в своей душе милосердие благодаря вере, он просто не мог оставить товарища в бедственном положении и был с ним чрезвычайно мягок. Правда, он столкнулся с двумя трудностями. Трудность первая заключалась в невероятной запуганности Зиновьева. Он, конечно, никогда не отличался бесстрашием, но теперь видел во всем лишь угрозу наказания. Дзержинский знал, что спасение от этого можно найти в вере, но в этом была вторая трудность – Зиновьев панически боялся всего, что было связано с религией, и только конспиративные цели побуждали его изображать усердные молитвы. Феликс увещевал его и так, и сяк, но все разбивалось о высокую стену непонимания и страха. - Я понимаю, чего тебе не хватает, - говорил Дзержинский. – Ты просто не веришь в спасение. Попробуй хотя бы раз – и тебе станет легче нести свое бремя… Зиновьев отнекивался и переводил тему. За вычетом этих трудностей он не доставлял Феликсу никаких хлопот: не жаловался на непривычные условия, старательно соблюдал монастырский устав и не отлынивал от работы. Исключением стал один-единственный раз, навсегда многое изменивший. Однажды перед дневной уборкой Зиновьев подошел к Дзержинскому и обеспокоенно поинтересовался: - Феликс, не мог бы ты сегодня поменяться со мной работой? - Что случилось? Тебе дали слишком тяжелую? - Ну… да, в некотором роде. - Где? - В главном храме. Я не могу там находиться… Здесь он, конечно, врал. Как и все остальные монахи, Зиновьев бывал там не раз и не два, и никакой аллергии у него не разыгралось. Но Феликс знал: когда находишься в храме совершенно один, появляется совсем другое ощущение. Видимо, чувствуя это, Зиновьев всячески избегал этой участи, но на сей раз ему потворства не было: - Нет уж, Григорий. Работа поручена тебе. - Но я не могу, ты же знаешь… - В этом нет ничего сложного. Просто смахни отовсюду пыль и протри полы. Представь, что ты в музее. - Феликс, давай все же поменяемся… - Я буду неподалеку. Дзержинский сдержал слово: он подметал дорожки рядом с храмом. Работая, он одновременно старался как можно внимательнее наблюдать за товарищем через раскрытые двери. Осторожно войдя внутрь, Зиновьев замер. Оглушающая тишина в храме производила сильное впечатление. Немного потоптавшись на месте, он все же приступил к работе. Это успокоило Феликса, и он наблюдал уже менее пристально – до определенного момента. Момент наступил тогда, когда Зиновьев, закончив мыть полы, вышел из храма, оставил тряпку снаружи и опять зашел внутрь. Насторожившись, Дзержинский подошел поближе – свою работу он уже закончил. Его взору открылось удивительное зрелище. Зиновьев опустился на колени перед статуей Будды и низко опустил голову. Затем он начал говорить. Язык показался Феликсу незнакомым, но, уловив какую-то рифмованность фраз, он понял: это была молитва на иврите. Монах застыл как громом пораженный. В голове всплыло давно забытое слово «интернационализм» – кажется, здесь оно было бы весьма кстати… Зиновьев не останавливался, голос его звучал все громче. Последние слова – уже почти не слова, а рыдания – прорезали тишину: - Шалом алейну вэаль коль Исрэель!* Будто почувствовав что-то, он обернулся и увидел изумленного Дзержинского. Затем повернулся обратно, вновь склонил голову перед статуей и только после этого поднялся и вышел. На глазах его были слезы. - Григорий, - обеспокоенно поинтересовался Феликс, - как ты… - Пристрели меня. С этими словами Зиновьев разрыдался, спрятав лицо в ладонях. Монах принялся успокаивать его: - Успокойся. Я никогда не отчитываю человека за искренность. - Искренность?! Это не искренность, это предательство… даже здесь я не смог… Почему я всегда был так слаб, Господи… что я говорю?! – Рыдания заглушили его голос. - Перестань, Григорий. Нельзя раскаиваться в том, что идет из души. - Из души идет… черт-те что… Я предал все, что только можно было предать, за последние годы. Ильича, Партию, самого себя… теперь вот и революционные идеалы… - А зачем они тебе? Вопрос ошарашил Зиновьева. Он изумленно уставился на соседа: - Феликс, ты в своем уме?! За что, по-твоему, мы жили и боролись? - Да. Жили, боролись, проливали кровь – и свою, и чужую. Слишком много пролили. - Все это так, но… - Да, мы боролись за революцию и были ее солдатами и генералами. Но если ты – не дай бог, конечно – переродишься… - Не дай бог?! - Худшее из зол – вновь оказаться внутри бренного круга рождений и смертей и снова поддаваться мирским искушениям, я бы такого никому не пожелал. Так вот, если ты вдруг переродишься, ты будешь совершенно другим человеком – или еще каким существом. И ты можешь оказаться очень далеко от революции. Так зачем продолжать думать по партийным канонам, если теперь это уже никому не нужно? - Хорошо тебе, Феликс, ты отходчивый – взял и забыл, что было для тебя смыслом жизни… - Не забыл. Но сожалею о том, что все это оказалось ошибкой. - Так уж и все… - До последней детали. Если бы я сразу решил связать себя с религией – хотя и не с буддизмом – возможно, все сложилось бы намного лучше, и не только для меня. - Что толку говорить о том, чего не было! Представь только, что бы на это сказал Ильич! - Думаю, он просто пожал плечами и сказал: «Всякое бывает». Этот спокойный ответ вызвал у Зиновьева нервный смех. - «Всякое бывает»? Феликс, ты, наверное, забыл всех нас. Помнишь лица, но не помнишь людей. Чтобы Ильич спокойно отнесся к религиозному предательству? Ильич, люто ненавидевший попов?! Дзержинский только улыбнулся. - Я не бросаю слов на ветер. Я не говорил бы этого, если бы не знал наверняка и не виделся с Лениным здесь. - Виделся? Когда? - Давно уже, лет десять назад. Я тогда уже принял Благородные Истины и боялся, что Ильич не одобрит моего порыва. Но он даже не особенно удивился тому, что я стал монахом. Он говорил, что его самого заставляют ходить в храм при монастыре, только при православном. - О Господи… тьфу… какой ужас… - Он даже показал мне крест, который носил. «Вернулся с моего шестнадцатилетия, как бумеранг» – говорил он. Странно было слышать от Ленина, что он скоро может снова поверить в бога, но это было так. Так что не удивляйся моим словам. Зиновьев по привычке поднес руку к голове, чтобы взъерошить волосы, и брезгливо отдернул ее. - Это немыслимо, - наконец произнес он и рассеянно прибавил: - Скажи, Феликс… Вот ты всегда говорил мне, что вера – это хорошо, замечательно, приносит всяческое успокоение и все такое. – В ответ на кивок монаха Зиновьев прорычал: - Тогда почему мне сейчас так больно? - Потому что ты загнал ее вглубь себя, пытаясь быть другим человеком. А ведь именно сейчас я вижу настоящего человека по имени Григорий Зиновьев. Он печально улыбнулся и покачал головой: - Ты ошибаешься, Феликс. Ты видишь человека по имени Евсей Радомысльский. Дзержинский кивнул, осознав свой промах. - Извини, я не могу помнить все имена. Но видишь? Ты изменил в себе все, вплоть до имени, чтобы казаться кем-то другим, но зачем? Ты не сможешь уйти от самого себя, как бы ни пытался. В особенности теперь. - Я всегда ненавидел себя за это… - За что? За стремление скрыть правду? - Нет, за эти предрассудки… - Не следует называть веру предрассудком, в особенности в присутствии духовного лица, Григорий. Или Евсей? - Григорий, - поспешно ответил Зиновьев. – Я привык к этому имени. - Хорошо, но это не меняет сути дела. Не будь так требователен к себе и не отвергай того, что действительно важно. Храни веру. - Я всегда хранил веру в мировую революцию. - И к ней разве можно обратиться в трудную минуту? - В трудную минуту я лучше обращусь к тебе. - Я тронут, но все-таки лучше перестань притворяться туристом и почувствуй целебную силу веры. Хоть какой. - Хорошо, Феликс, - наконец сдался Зиновьев, - я попробую. Он молитвенно сложил руки, чуть наклонил голову и улыбнулся. Жест намасте для него давно стал привычным, но лишь теперь Дзержинский увидел попытку заключить в нем преклонение перед божественной сущностью мироздания. Повторив этот жест, монах почувствовал, что что-то в этом мире изменилось. В лучшую сторону. * Даруй нам мир и народу Твоему (евр.)