Имя твое - проклятие

С того дня все споры между Дзержинским и Зиновьевым утихли. Последний понемногу заражался атмосферой всеобщего спокойствия и с достаточной искренностью отдавался ритуалам. Правда, в одиночестве он все равно произносил иудейские молитвы, но Феликс был рад и этому. Он, сменивший уже три религии, отличался в этом отношении большой терпимостью. Убедившись, что все перешло в нормальное русло, Дзержинский вернулся к своей давней идее. Он мечтал на время покинуть пределы монастыря, предаться уединенной медитации и, возможно, достичь духовного просветления. Монах неоднократно просил об этом настоятеля, но по разным причинам получал отказ: сначала никто ему не доверял, потом сомневались в глубине его веры; когда же Феликса наконец признали достойным, ему стали препоручать заботу о новичках, как мудрому наставнику. Но на сей раз Дзержинский добился успеха и получил разрешение покинуть монастырь на пару дней. Хотя Зиновьев был несколько обеспокоен перспективой остаться в одиночестве, монах уходил со спокойным сердцем. Он давно облюбовал одно уединенное местечко неподалеку от монастыря, которое обнаружил когда-то совершенно случайно. Это были фактически не тронутые человеком джунгли, куда никто не решался заходить. Но Феликс чувствовал себя комфортно в одиночестве и потому спокойно углубился в заросли, устроился под ветвистым деревом и начал медитировать. Только шелест листьев нарушал тишину. Волшебное ощущение покоя поглотило Дзержинского, но он знал: это всего лишь начало, только первая ступень к просветлению. Ведь разум его по-прежнему был наполнен мыслями, волнениями о монахах, о недолговечности пребывания здесь… Эти мысли сердили Феликса, но стоило ему изгнать из разума одни вещи, как их тут же сменяли другие. Воистину, правы были древние, говоря, что у нас обезьяний ум. Монах вновь попытался сосредоточиться. Тишина… покой… больше нет ничего… Постепенно он достиг концентрации. Сознание будто сделалось чистым и прозрачным. Мысли сменяли друг друга медленно и с достоинством. И вдруг Дзержинский поймал себя на мысли, что чувствует себя мудрым и спокойным, как сам Будда. Все пошло прахом. Невозможно достичь просветления, будучи преисполненным гордыни… Феликс пытался снова и снова, однако каждый раз находились ненужные мысли. Откуда они только брались… Впрочем, от тренировок была и польза: монах чувствовал, что ему удается все лучше контролировать свой разум, а, значит, он на верном пути. Не стоит подгонять процесс: все произойдет в свое время. Если идти по этому пути и далее, то самбодхи придет – не сейчас, так позже. На исходе вторых суток Дзержинский почувствовал голод. Конечно, можно было бы просуществовать без пищи еще несколько дней, но он обещал вернуться поскорее, да и вдобавок понимал, что в монастыре его ждут. Многие послушники считали Феликса самым опытным и мудрым – после настоятеля, конечно – монахом, и не представляли себе монастырской жизни без него. Да и Зиновьев наверняка беспокоится… Именно он был первым человеком, на которого Дзержинский наткнулся по возвращении. Тот был рад возвращению друга и сразу ошарашил его удивительной новостью. Оказывается, в отсутствие Феликса отец Куанг, настоятель монастыря, вызвал Зиновьева к себе и неожиданно начал расхваливать его усердие. По его словам, искренняя и глубокая вера новичка, о которой говорят монахи – вернейший путь к просветлению. Для самого Зиновьева, который в глубине души оставался иудеем, это оказалось полнейшей неожиданностью. - Теперь я не знаю, что делать, - заключил он. – Я не смогу оставаться здесь вечно, как мне кажется, но и убежать тоже не смогу. Здесь ко мне почему-то так хорошо относятся… - Ты хорошо притворяешься, - улыбнулся Дзержинский. – Со стороны кажется, что ты всем сердцем воспринимаешь Благородные Истины. - В них есть кое-что разумное, я не спорю, но мне почему-то кажется, что я плохой кандидат для просветления. У меня характер не тот. - Оно не зависит от характера, Григорий. Но в чем-то ты, пожалуй, прав – ты не готов к полному и решительному отречению от мира. - Еще чего. Ты уж извини, Феликс, но я жить хочу. Монах только улыбнулся. Как же все-таки люди наивны…