Имя твое - проклятие

Неожиданно отношение Дитера к Зиновьеву значительно смягчилось. Вместо обещанной расправы над узником демон перевел его на другую работу – в стекольном производстве. Это было неслыханное послабление: впервые за все время нахождения в аду Григорий был допущен в коллектив рабочих, что, конечно, свидетельствовало о доверии Дитера. Стремясь всячески оправдать это доверие, узник усердно трудился, не возмущаясь даже тем, что на него спихнули самую примитивную и в прямом смысле тяжелую работу – таскать из карьера мешки с песком. Хотя постоянно раскаленный солнцем песок сильно обжигал ноги – в порядке наказания Зиновьев по-прежнему ходил босиком, хотя давно свыкся с этим и даже порой наслаждался своим «унижением» – а после рабочего дня немилосердно болела спина, Григорий наконец получил возможность по-товарищески общаться с другими узниками. Он не завел среди рабочих близких друзей, но все же коллектив оказался довольно дружелюбным, а это позволяло куда легче переносить производственные трудности. Несмотря на дружелюбную обстановку на работе, дружеского общения узнику все-таки не хватало. Потому, вспомнив о Радеке, Зиновьев тут же решил навестить его. Подойдя к монастырю, узник обратился к стоящему у ворот монаху: - Я могу видеть… брата Кирилла? Монах подозрительно посмотрел на него: - Нет. Не положено. - Почему? - Не положено. - Тогда зовите сюда настоятеля. - Не по… Не став слушать дальше, Григорий просто пошел дальше мимо упрямца. Тот только изумленно обернулся – видимо, это для него было совсем уж неожиданной наглостью. Без колебаний Зиновьев вошел в здание монастыря и, глядя в удивленные лица монахов, заявил: - Я пришел к брату Кириллу. Мне нужно с ним поговорить. - Как можно, - испуганно прошептал кто-то, - как сюда жида пустили… - Я сам пришел. И я уйду. После того, как поговорю с Кириллом. - Изыди! Монахи почти синхронно накинулись на узника и начали выталкивать его. Вырываясь, Григорий выкрикнул: - Радек, если ты человек, выйди сюда! - Остановитесь, - внезапно приказал чей-то знакомый голос, и все замерли. К толпе подошел батюшка и укоризненно заявил: - Вы что же творите, неразумные? - Да жид сюда пробился! – Кто-то вытолкнул Зиновьева вперед. Он процедил: - Мне нужен брат Кирилл. - А, я вас помню, - улыбнулся батюшка и сурово обратился к остальным: - А ну расходитесь. И приведите сюда брата Кирилла. Монахи недовольно начали расходиться. Батюшка вывел узника из здания. - Хорошо, что раньше не приходили, - тихо произнес он. – Уважили просьбу мою. - Я не мог прийти раньше. - Но больше внутрь не заходите. Нельзя вам сюда. - Я понимаю, но вывести Кар… Кирилла наружу ко мне отказались. - Ладно… Вот он, Кирилл ваш. Действительно, к ним подошел монах. Батюшка благоразумно оставил друзей наедине. - Карлуш, - вцепился в него Григорий, - это ты? - Кирилл я, - раздался отрешенный голос из-под капюшона. – Брат Кирилл. - Ты меня помнишь? - Помню. Я все помню… - Ты узнал меня? Скажи, кто я? Узник всерьез забеспокоился, но голос произнес: - Узнал… Григорий… - Точно, - согласился Зиновьев, нервно смеясь, - Григорий. Как ты? Монах чуть задрал голову вверх, открыв заросшую бородой нижнюю часть лица и губы, застывшие в улыбке. - Я правду познал, - проговорил он. – Всю жизнь во грехе жил, летел куда-то, а ничего не понимал. Теперь хоть раскаялся… Теперь хоть Господь меня примет… - Куда примет? - К себе. Когда меня здесь добьют, полетит, даст Бог, моя душа к нему… - Карлуш, такого быть не может… Но Радек уже бормотал: - Отче наш, иже еси на небесех… - Погоди, погоди, - вздрогнув, остановил его Григорий. – Не надо. Ты лучше скажи, как ты здесь? - Хорошо. Тихо здесь, мирно… Сидишь себе в келье, о житии Христовом думаешь – вот и хорошо, вот и ладно… Зиновьев холодел, слушая эти рассказы. Он никогда не мог представить себе, что Радек – этот вечно смеющийся остряк, умнейший человек, которому, как воздух, нужны были бурлящие вокруг него события и ворох газет и книг – будет с таким отрешенным и почти счастливым видом вещать о своей любви к монастырскому существованию. Это был не Радек, а какая-то жалкая его тень… - Карлуш, - с болью проговорил узник, - неужели ты не помнишь, что было раньше? Неужели ты действительно ушел с головой в эту веру? Это же не ты… - Помню. – Голос монаха звучал как будто где-то далеко отсюда, хотя он стоял рядом. – Я все помню. Греховная жизнь была, чужеродная. Будто в меня лукавый вселился и от Господа отвратил… Но Бог миловал, спасли меня добрые люди… Полгода… Всего полгода, и они превратили его в это безвольное существо… - Мне еще прийти к тебе? – упавшим голосом поинтересовался Григорий, хотя уже знал ответ на этот вопрос. - А это как тебе виднее. Хочешь – приходи, хочешь – не приходи. Я тебе всяко рад буду, хотя ты и из иудеев… - Ты тоже, между прочим! - Я крещеный. А ты, наверное, так и пребываешь во грехе безбожия… Отмахнувшись, Зиновьев побрел прочь. Он был опустошен. Тут еще, как назло, подошел батюшка: - Говорил же я вам – не ходите к Кириллу, не нужны вы ему… - Да что вы за люди?! – не выдержав, выкрикнул узник. – Был человек умнейший, замечательный, великий по-своему, а вы из него что сделали?! Куклу говорящую! - Речи ваши пустые… - Как и его речи. Будто он только рот открывает, и за него кто-то другой говорит все это! Вы что с ним делали? Били его? Унижали? Что? - Мы его к Богу привели… - Не к богу, а к сумасшествию. Самое страшное из всех наказаний… - Кирилл осознал, что во грехе пребывал, и сердцем веру принял… - Он никогда бы не сделал этого. Значит, все-таки плетьми веру загоняете… - Как надо, так и загоняем, - сурово произнес батюшка. – Лишь бы душу спасти. А на вас за такие слова не грех и епитимью наложить… - Хоть анафеме предавайте, но вы сломали великого человека, и отвечать за это вам. А я свое слово сдержу: я вас отныне не побеспокою. - Оно и к лучшему. Вы здесь никому не нужны. - Уже не нужен, совершенно справедливо. А по вам тюрьма плачет. Григорий уходил очень быстро не только потому, что не желал задерживаться на этом эшафоте душ. Он не хотел, чтобы кто-то видел его слезы. Все равно им не понять этой боли от потери почти родного человека, пусть он и был когда-то врагом… Зиновьеву казалось, что лично он виноват в том, что Радек сошел с ума, и от этого ему становилось еще горше. Узник будто уходил с кладбища, в последний раз прикоснувшись к холодной могильной плите.