Имя твое - проклятие

Буквально за сутки Троцкий испытал целую гамму чувств: удивление, боль, досада, ненависть, зависть… Последнее было неожиданным для него самого, но подавить в себе эти порывы революционер не мог. Он был слишком поражен внезапно нахлынувшими событиями. Его убили. Причем он не отделался пулей в затылок, как какой-нибудь Зиновьев, нет! Уникальному человеку – уникальная смерть! Умирать от раны, нанесенной, смешно сказать, ледорубом, в страшных муках Льву Давыдовичу не очень-то понравилось. Но теперь он вынужден был констатировать, что это было еще не самое худшее из того, что с ним произошло. Он попал в ад. Религиозные сказки о геенне огненной, к ужасу революционера, оказались правдой. Правда, геенна не очень-то пылала огнем, но зато боли и страданий в ней хватало с избытком. Едва попав сюда, Троцкий оказался в пыточной камере, где с него чуть ли не сдирали кожу под оживленные споры демонов, которые торговались за него, словно за дойную корову! «Выигравший» его немец оказался язвительной сволочью, обращавшейся ко Льву Давыдовичу на «ты», презрительно называвшей его Лейбой и поставившей в один ряд с помещиками. Троцкий не любил, когда ему напоминали о его деревенском прошлом; теперь же ему не просто напомнили, его заставили быть тем самым «эксплуатируемым крестьянством». Хотя это больше походило на рабский труд: на плантациях были даже погонщики, часто проходившиеся кнутом по спинам несчастных эксплуататоров. Обнаружив, что он работает вместе с дворянами, Лев Давыдович был вне себя от гнева, но его яростным требованиям перевода на другую работу никто не внял. Демон, холодный циник по имени Дитер, только посмеивался над его мучениями и с нескрываемым удовольствием наблюдал, как знаменитый пролетарский революционер корчится от боли в пыточной камере. Помимо рабского труда и физической боли, Троцкий был обеспечен и другими приятными мелочами: изуродованной внешностью – с первого дня он обзавелся шрамами на лице и на голове, на которой и так зияла рана в память о смерти; унижением – революционера облачили в жалкие крестьянские лохмотья, не дав даже обуви, и всячески пытались обезличить его; и, наконец, соседством с Зиновьевым. Лев Давыдович думал, что его презрительное отношение к давнему противнику с годами поутихло, но ошибся – едва столкнувшись с ним, революционер с новой силой почувствовал презрение и… зависть. Да, Зиновьев, это ничтожество, эта посредственность, хотя и был одет немногим лучше Троцкого, явно вел лучшее существование. Кроме клейма и нескольких шрамов на руках и ногах, ничто не говорило о том, что он вообще переносил какие-то страдания. Это впечатление усугублялось миролюбивым настроем Зиновьева и его капитулянтской улыбочкой и выводило Льва Давыдовича из себя. После первой встречи он не заговаривал с соседом – впрочем, тот не удивлялся. Он-то не нуждался в общении: наверняка хватало заискиваний перед Дитером. А Троцкий не отказался бы от дружеской беседы, вот только поговорить было не с кем. С товарищами по несчастью на плантациях откровенничать хотелось меньше всего, а друзей революционер в аду не видел. Все точно как в жизни: вокруг одни враги и ничтожества. Будто он и не умирал вовсе, только попал в тиски какой-то мерзопакостной инквизиции, заставляющей его признать несуществующие вещи. Услышав свое обвинительное заключение, Лев Давыдович наотрез отказался его признавать. Еще не хватало отрекаться от собственных взглядов во имя этой чуши! Пусть так поступает Зиновьев, пусть даже Ленин, но Троцкий на это не пойдет никогда. Он всегда был более стойким и последовательным, чем эта кучка интриганов. И пусть его затравят и запугают всем чем можно: революционер – он на то и революционер, чтобы всегда быть готовым умереть за революцию. Даже вторично.