Имя твое - проклятие

Дитер откровенно наслаждался ситуацией. Получив в свое распоряжение Троцкого, он приступил к работе с большим вниманием, досконально изучив личное дело грешника и подобрав самое страшное для него наказание. Уитклифф всегда говорил другу, что у того талант по подбору наказаний – и, действительно, никакая тюрьма, никакое разделывание трупов не смогло бы так взбесить узника, как причисление его к эксплуататорам и совершенно безразличное к нему отношение. Троцкий не нуждался в ненависти, как Зиновьев – его пугало равнодушие. Да, немец обращался к нему на «ты» и присутствовал на его пытках, но не допускал откровенного презрения, как в случаях Зиновьева и Бухарина. Дитер по-своему даже уважал Троцкого – за стойкость: на пытках узник никогда не опускался до мольбы о пощаде, старался не кричать и вообще вел себя подобно герою приключенческого романа. Но демон не выказывал своего восхищения, стараясь вообще не тратить на Троцкого лишних слов. Во-первых, говорить с ним было, по сути, невозможно – узник мыслил исключительно классовыми категориями и ненавидел Дитера в первую очередь за дворянское происхождение, а уж потом за издевательства. Во-вторых… он не вызывал желания поговорить. Замкнутый, с гордо поднятой раненой головой и поджатыми губами, Троцкий больше походил на революционную статую, чем на живого человека. При всех его качествах, которые немец высоко ценил – храбрости, стойкости и преданности своим идеям – немец предпочитал в случае чего поговорить с Зиновьевым, который вызывал у него большую симпатию благодаря… человечности. Это качество присутствовало у всех узников Дитера, за исключением Троцкого. Демон вначале полагал его обычным эгоистом, делающим все ради собственной выгоды, но, ознакомившись с досье узника, понял свою ошибку: тот был просто неспособен сочувствовать. Он не понимал человеческую природу и оттого ошибался в людях, не умел понять чужого горя и почти отталкивал от себя людей. Он не был лишен эмоций и чувств вообще, но все то, что было связано с состраданием, у него как будто физически отсутствовало. В практике немца такой случай попался впервые, но был тем интереснее. Дитер считал делом чести вправлять узникам мозги, а сложные случаи лишь подогревали его азарт. Поэтому он продолжал бесстрастно – но с огромным внутренним любопытством – наблюдать, как этот странный, не похожий ни на кого человек корчится от боли, но не сгибается, а лишь сильнее ненавидит неправильную и несправедливую к нему действительность.