Имя твое - проклятие

Зиновьев изумленно смотрел на нервно усмехающегося Троцкого. Тот был полон сознания собственной правоты и ожидал смущенных и униженных бормотаний соседа, излишних после столь эффектно брошенных ему в лицо обвинений. Но просчитался. - Значит, - тихо пробормотал Григорий, - значит, вы считаете, что мое существование совершенно безоблачно, лишено всяких неприятных моментов… - Именно так. - Я никогда не испытывал боли и страданий… А это тогда что?! С этими словами узник быстро сдернул с себя рубашку. Он не любил выставлять напоказ свои увечья, но сейчас это было необходимо и возымело эффект. С удивлением и даже промелькнувшим в глазах ужасом Троцкий смотрел на его рубцеватые плечи, испещренную глубокими шрамами спину и впалую грудь. Торопливо надев рубашку обратно, Зиновьев уже не говорил, а кричал: - Это что, по-вашему – легкое, лишенное каких бы то ни было проблем существование? Это радость? Нет! Это – расплата за мое тщеславие, за все то, что я сделал. Вы думаете почему-то, что попали в несправедливый мир, где все – дураки набитые, и один вы – честный и порядочный марксист, свято уверенный в собственной непогрешимости. Нет! Вы попали в ад. Здесь каждый – мразь. Слышите? – грозно выкрикнул он, увидев брезгливо дернувшегося Троцкого. – Каждый! И я, и вы, и Дитер – все, кто здесь находится, от первого до последнего – скоты! И за свое скотство каждый, от первого до последнего, будет расплачиваться до конца. Я это говорю потому, что знаю: чем больше ошибок совершил человек, тем сильнее потом его двинут по ребрам. Меня очень сильно двинули. То, что осталась у меня на теле – малая часть всего, что обрушилось на меня. И меня удивляет, что я должен перед вами – вроде бы умным человеком – оправдываться за то, что вы никогда не видели моих мучений! Абсурд! – Григорий нервно расхохотался. – В следующий раз, чтобы вы не чувствовали себя униженным, я вместе с вами пойду на пытки. Чтобы вам скучно не было… - Прекратите паясничать, - раздраженно фыркнул Троцкий. - А вы чем занимаетесь, по-вашему? Вы настолько самонадеянны, что даже здесь, где первое, что надо делать – это подальше прятать свою гордость и признавать ошибки, вы становитесь в позу и разыгрываете оскорбление в лучших чувствах. Ведете себя, как ребенок! Хотя… - Вздохнув, Зиновьев тихо проговорил: - Хотя в этом мы с вами похожи. Оба при жизни ожесточенно боролись за власть, ничего не замечая вокруг, как дети… глупые, наглые, самовлюбленные дети. Если бы были хоть немного поумнее, то, может, все не только для нас лучше бы обернулось, но и для всей страны. А теперь… что толку говорить. Все пошло к черту из-за нашего идиотского тщеславия. Но у меня хотя бы хватило ума это понять. У вас же, как я смотрю, пока нет. Он устало опустился на койку, уронив руки на колени. Троцкий в задумчивости присел напротив. - И неужели вы вот так просто все объясняете? – горько усмехнулся он. - Все проще некуда, Лев Давыдович. Власть ослепляет людей, в особенности если они и так богаты недостатками. - Но ведь не все дело во власти… Голос Троцкого звучал уже безо всякого пафоса, тихо и печально. Григорий отозвался с той же интонацией: - Все. И почти все наши ошибки – от этого ослепления властью. И виноваты мы уже тем, что сами ее приняли. - Это уход от ответственности… - Вовсе нет. Отказ признать все ошибки – вот это уход от ответственности. Помолчав, Троцкий спросил: - И давно вы пришли к такому выводу? - Не так уж и давно. Приговор всего год назад подписал, хотя с его содержанием давно был согласен. - Боялись, значит? - Боялся. Да и вы будете бояться. Кому же не страшно когда-нибудь исчезнуть навсегда и уж больше не возродиться… - Как птица Феникс из пепла, - мрачно пошутил Троцкий. Зиновьев улыбнулся одними уголками губ. – Какой же это все некоммунистический бред… - Такова действительность. Больше до конца дня они не сказали друг другу ни слова. Но Григорий почувствовал, что разделявшая их баррикада с грохотом обвалилась.