Имя твое - проклятие

Предчувствия никогда не обманывали Зиновьева. На другой день Троцкий с донельзя смущенным видом попросил его достать спирт для обработки ран. Григорий пообещал помочь, не задумываясь ни секунды: постоянная вражда с соседом надоела ему до черта. Да и жаль было Троцкого, на которого и впрямь пыток не жалели. Один из рабочих, невесть откуда добывавший водку, порой делился ею с товарищами. Хотя обычно Зиновьев отказывался, отвыкнув от алкоголя, стекольщик легко согласился и снабдил его чекушкой. После работы Григорий спрятал ее под рубашкой и отправился домой удовлетворенный, хотя и уставший. Он увидел Троцкого возле пыточной камеры – тот как раз выходил оттуда. Страшно было взглянуть на его израненное тело и залитую кровью голову… Зиновьев поспешно подхватил его и повел в душ. Троцкий что-то бормотал. Прислушавшись, Григорий с удивлением разобрал слова: - Калена стрела венчала Нас средь битвы роковой. Вижу, смерть моя приходит, — Черный ворон, я не твой! Вижу, смерть моя… Тут только Троцкий заметил, что его куда-то тащат. - Вы… - пробормотал он, - что вы… - Успокойтесь, Лев Давыдович, тут идти всего ничего осталось. Действительно, уже через несколько шагов они были на месте, и Троцкий уединился в душе. Зиновьев тем временем спрятал «контрабанду» у соседа под подушкой, спокойно вышел на улицу и стал ждать появления Троцкого. Вскоре тот вышел – весь испещренный шрамами, но хотя бы не истекающий кровью. Он настороженно покосился на перепачканную рубашку соседа: - Вас тоже ранили? - Нет-нет, - улыбнулся Григорий, - это ваша кровь. Он прошел мимо остолбеневшего Троцкого в душ, быстро отстирал свежие пятна крови, и, вернувшись в барак, нырнул под одеяло – сидеть без рубашки не хотелось, да и время уже было позднее. Троцкий задумчиво поливал водкой какую-то тряпку, затем прикасаясь ею к ранам. Хотя процедура была весьма болезненной, революционер только нервно сжимал губы, но не дергался от неприятных пощипываний. - Дорого вам это обошлось? – негромко спросил он, взглядом показав на бутылку. - Нет, что вы. Совершенно задаром. - Где достали, если не секрет? - Один мой приятель из картошки добывает. Иногда с другими делится. - Как это – из картошки? - Очень просто. Берете растертый картофель, развариваете до полупрозрачного состояния – и чтобы комочков не было, потом охлаждаете. Когда настоится, добавляете дрожжи и аммоний – если не окажется под рукой, то содой можно заменить. Потом, когда это все забродит, перегонка… Троцкий изумленно посмотрел на него: - Откуда вы знаете такие тонкости? - Лев Давыдович, такие тонкости знают многие крестьяне и студенты химического факультета, - снисходительно пояснил Зиновьев. - Значит, вы по химии учились? Не знал. - Теперь знаете. - Вы не перестаете меня удивлять. – Помолчав, Троцкий добавил: - Спасибо, что достали водку. Теперь, думаю, будет легче справляться с ранами. А таковых, как мне кажется, будет еще много… Может быть, только признание моей вины всех удовлетворит. - Вы уже решили ее признать? - Нет. – Революционер опять помолчал. – Но, как ни печально это сознавать, у демонов есть шанс услышать мою мольбу о пощаде, если они продолжат убеждать меня таким способом. Тело, боюсь, таких пыток не выдержит. - Так, может быть, стоит согласиться с обвинением? - И потерять остатки самоуважения? Нет уж, увольте. – Он нервно дернулся. – Представьте только, сколько площадной брани – и, увы, заслуженной! – обрушится на голову человека, предавшего то, за что он боролся всю жизнь! Чуть приподнявшись на койке, Григорий задумчиво проговорил: - Все это, безусловно, так. Но подумайте, Лев Давыдович: если вам будет даровано перерождение – а я за это не ручаюсь, как не ручаюсь ни за кого из именитых большевиков, – то вы окажетесь совершенно другим человеком, с другой жизнью, с другой судьбой. Вы уже не будете помнить, что когда-то были пролетарским революционером – как знать, может, вас вообще не будет интересовать политика. Поэтому, в сущности, за пределами жизни ее идеалы человеку становятся не нужны… - Забавно вы рассуждаете. По-вашему, можно с легкостью отрекаться от того, чем жил, потому что это «не нужно»? - От того, что оказалось не таким уж безошибочным, можно и отказаться. Правда, ответственность с себя снять все равно не получится, но ваши убеждения, по большому счету, здесь уже никого не интересуют… - Такое чувство, что вас подменили, - усмехнулся Троцкий. – Так спокойно рассуждать о забвении большевизма – это на вас совсем не похоже. - Было время все переосмыслить. Поневоле начинаешь видеть и воспринимать все по-другому. - И как же вы к этому пришли? Вопреки ожиданиям Зиновьева, вопрос был задан не едким, а даже почти участливым тоном. Пришлось ответить соответствующе. - Не одними умозаключениями, конечно. Многое пришлось перенести. На вас набрасывались среди бела дня? - Набрасывались. - Много раз? - Один. - Это только начало. На меня два года подряд бросались, причем не какие-нибудь там белогвардейцы, а простые рабочие в порыве праведного гнева. Согласитесь, это заставляет задуматься. - Это место переполнено злобой… - Безусловно, но она не постоянна. Я имел несчастье и физически, и морально чувствовать всеобщую ненависть, но и в ее потоке находилось место для сострадания. - Вам повезло, - отрывисто бросил Троцкий. – Дальше. - Дальше? Хорошо. Вдумавшись в слова тех, кто не отвернулся от меня, и как следует поразмыслив над обвинительным заключением, я подписал его. Потом некоторое время провел в тюрьме, в одиночной камере. Много хуже той, которая была на Лубянке. Чуть не сошел с ума. Потом попал в монастырь и некоторое время пробыл там… - В монастырь? – удивился революционер. – Любопытно. Неужели Дитер вас туда отправил? - Что вы, нет… хотя у него это было в планах, я его немножко опередил, - усмехнулся Григорий. – Меня вытащил из тюрьмы Дзержинский и смог спрятать у себя… - Одну минуту. Дзержинский? В монастыре?! - Да. И вы ни за что не угадаете, в каком. - Их здесь разве много? - Много. Так вот, Феликс поместил меня в «своем» буддийском монастыре. Воцарилось потрясенное молчание. - Н-да, - наконец пробормотал Троцкий, - представить себе двух большевиков в монастыре, да еще и азиатском – задача для меня непосильная. - Понимаю, но ведь так оно и было. Там я тоже многое сумел понять. - Уж не обратились ли в буддизм? – шутливо поинтересовался революционер. - Не обратился, хотя кое с каким положениями я согласен. Но для этого нужно все же иметь особый склад души… - Мне до сих пор сложно поверить в ее существование, - со вздохом признался Троцкий. – Не уверен, стоит ли беречь то, в существование чего никогда не верил. - Стоит, Лев Давыдович, стоит. Она вам еще пригодится. Вновь воцарилась тишина. Видимо, чтобы отвлечь себя от болезненной процедуры, революционер опять тихонечко затянул «Черного ворона». Пел он чуть хрипловато, не всегда попадая в ноты, но очень проникновенно. Не удержавшись, Зиновьев подхватил мелодию. Троцкий, видимо, удивился, но продолжил петь. Странновато, конечно, звучала казачья песня в устах евреев-большевиков, но удивительно ложилась на душу. К концу песни узники уже окончательно вошли во вкус, и на два голоса в ночи звучало бессмертное: - Вижу, смерть моя приходит, — Черный ворон, я не твой! - Заткнитесь, - донесся снаружи сонный голос Дитера. Два голоса негромко засмеялись и допели уже шепотом: - Черный ворон, я не твой!