Имя твое - проклятие

М-да, человек полагает, а судьба располагает. Троцкий был поражен многими вещами, случившимися после его смерти, но самое удивительное, пожалуй, было то, что он начал к этому привыкать. Он примирился с существованием ада, со своим статусом грешника и даже с омерзительной работой. Оставалось только привыкнуть к тому факту, что Зиновьев перестал его раздражать. Лев Давыдович не понимал, то ли его сосед так резко изменился (мало ли что могло случиться за тринадцать лет!), то ли они плохо знали друг друга раньше, но отношения их сильно изменились. Исчезли постоянное соперничество, желание чем-то выделиться перед другими, уступив место спокойному общению на совершенно аполитичные темы. Однажды ночью Троцкому не спалось. Как он ни старался убедить себя в том, что подниматься надо будет рано, сон упорно не шел. Революционер попробовал считать овец – не помогло. Внезапно он чихнул. - Будьте здоровы… черт, привычка, - усмехнулись в ответ. - Извините, - пробормотал Лев Давыдович, - что разбудил… - Я не сплю. Что-то не хочется. - Ну что ж, раз нам обоим не спится, давайте поговорим… - Давайте! – После оживленной реплики послышалось шевеление – видимо, Зиновьев поудобнее развернулся на койке. Троцкий поинтересовался: - А о чем? - Да хоть о погоде. - Что ж, хорошая мысль. Скажите, она здесь всегда такая однообразная? - Не совсем. Весной и в начале лета льют сплошные ливни. - Постоянно? - Месяца три-четыре подряд. - Да уж… Представляю, каково будет работать по такой погоде. - А мне, пожалуй, будет даже легче. Мокрый песок все-таки значительно приятнее раскаленного. - Хм… ах да, - сочувственно вздохнул революционер, - вы же тоже босиком ходите… - Да… Но мне даже нравится, - усмехнулся Зиновьев. Лев Давыдович озадаченно пробормотал: - Честно говоря, не разделяю вашего пристрастия… - Я тоже поначалу лишний раз на люди выйти боялся – на вид-то прямо горьковский босяк… Но потом понял, что в аду ничего никого уже не удивляет, и перестал зря нервы тратить. Да и ногам на свободе легко и приятно. - Но ведь больно же… - Так вы под ноги смотрите. Решив оставить эту бесперспективную тему, Троцкий заявил после паузы: - Знаете, а все-таки в этой пыльной жаре что-то есть. Эта погода напоминает мне Мексику. - А вы там были? - Я прожил там почти четыре года. После высылки из СССР и долгих скитаний удалось-таки найти приют. - Далековато от родины вас занесло. И как там? - Надо сказать, довольно неплохо. Круглый год стоит теплая погода – совсем как здесь, но жители куда дружелюбнее. Там хорошо работается – и умственно, и физически. Я любил заниматься нашими домашними животными – курами, кроликами… Раздалось удивленное покашливание. - Вы… вы разводили кроликов? – удивленно пробормотал Зиновьев. - Да. Вам не верится? - Признаться, да. Совершенно не представляю вас рядом с пушистыми зверьками… - Были бы у меня фотографии, я бы вам показал, - усмехнулся революционер. - Ладно, попробую поверить вам на слово… А до Мексики где вы были? - Сначала в Турции, потом во Франции, потом в Норвегии. Пришлось изрядно помотаться по миру, чтобы наконец найти спокойную гавань. - Даже не знаю, что лучше: вот так скитаться по миру, не находя нигде приюта, или не иметь ровно никаких проблем с жильем, находясь в тюрьме. - Сложно сказать. Хотя в скитаниях, по крайней мере, можно посмотреть мир. Вот, помню, во Франции… Раздался печальный вздох. - Mon cher Paris… - прошептал Зиновьев и попросил: - Давайте не будем о Франции. Узники замолчали. Воцарившаяся тишина внезапно прервалась каким-то шевелением, торопливым шлепаньем босых ног по полу и скрипом открывающейся двери. В озарившем барак мягком лунном свете Лев Давыдович увидел рассевшегося на пороге Зиновьева в наброшенной на плечи рубашке. С улицы доносилась приятная свежесть. Подумав, революционер покинул свое место и уселся рядом с соседом. Зиновьев посмотрел на него, едва заметно улыбнувшись, и вновь уставился в ночную даль. - Странная вещь, - задумчиво произнес он, - когда я вспоминаю свою жизнь, мне кажется иногда, что это было не со мной, будто не на мою долю выпало столько событий… - Троцкий кивнул. – Слишком мала для этого человеческая жизнь… Ведь с трудом понимаешь, как быстро события сменяли друг друга! Еще вчера ты – обычный студент, а сегодня – уже профессиональный революционер, преданный своему делу. Еще вчера казалось, что бесконечно тянутся серые будни, а сегодня уже совершается революция. Еще вчера ты занимал высокий партийный пост, о тебе знал весь мир – а сегодня ты тихонько строчишь статьи, книги и сказки… - Сказки? – удивленно покосился на него революционер. – Какие сказки? - Обычные. Детские. Лев Давыдович даже дернулся от удивления: - Вы что, сказки писали? - Ну да. А вам не верится? - Даже не знаю, какие вам предъявить доказательства, - рассмеялся Зиновьев, - я ни одной уже не помню... - По правде говоря, никогда не думал, что вы увлекаетесь чем-то, кроме политики. Рядом раздался тихий, очень искренний смех: - Лев Давыдович, я о вас был того же мнения! Троцкий тоже тихонечко засмеялся. Вот тебе и «заклятые враги». Даже мысли у них совпадают… Они снова замолчали. Тихая прохлада ночи была лучше любой самой прекрасной музыки. Она вдохновляла. Революционеру захотелось сказать соседу что-нибудь очень проникновенное, может быть, даже благодарное, предложить никогда впредь не омрачать отношений глупой и наивной враждой, сообщить о примирении… Зиновьев же смотрел куда-то вдаль, затем встал и мягко произнес: - Пойдемте, наверное, все-таки спать. Завтра опять подниматься ни свет ни заря. По одному его тону Троцкий понял: никаких примирительных речей не потребуется. Они словно и не были никогда врагами.