Имя твое - проклятие

Хотя от омерзительной работы на плантациях Троцкого освободили – наверное, это была единственная поблажка – но впервые она показалась ему желанной. Это было в тысячу раз лучше, чем унижать и мучить совершенно незнакомых ему людей, на месте которых в любой момент мог оказаться он сам… Рюбенаккер, палач, беспрестанно давал ему советы, но революционер его не слушал. Боль, которую он причинял жертвам, Лев Давыдович чувствовал на себе, и мучился едва ли не больше самих грешников. Но страх перед угрозой Дитера оказался так силен, что Троцкий боялся даже рассказать Зиновьеву об этом. Хотя стоило бы – с того случая их отношения резко испортились, и узники даже не заговаривали друг с другом. Вновь оказаться в полном одиночестве, безо всякой дружеской поддержки для революционера было невыносимо, но Дитер неусыпно следил за ним, и приходилось по возможности разыгрывать равнодушие и суровость. Хотя сил на это с каждым днем оставалось все меньше и меньше. Однажды Дитер привел на пытку какого-то монаха, по виду православного. Лицо его было скрыто капюшоном. Лев Давыдович очень удивился, когда Дитер вышел, а узник спокойно застыл на месте, даже не шевелясь. - Ну что, - неожиданно сказал он голосом Радека, - добрый человек, будете со мной что делать? Революционер остолбенел. - Карл Бернгардович?... – изумленно произнес он. - Брат Кирилл, - поправил Радек. – Карл Бернгардович убит давно. А Вас, Лев Давыдович, я тоже узнал… Тоже к палачу очередь заняли? – Он издал негромкий, но очень противный смешок. - Неужели Вы не видите, - нервно усмехнулся Троцкий, - кто сегодня палач? - Не вижу. Покоробленный этим спокойным тоном, Лев Давыдович подошел к Радеку и осторожно поднял капюшон. Под ним оказалось лишь смутно знакомое лицо, худое, бледное, заросшее бородой, с пустыми зрачками… Троцкий болезненно отшатнулся. - Вы… Вы слепы?! – испуганно прошептал он. - Так и есть. – Радек улыбнулся. – Чего тут пугаться? - Ну как это чего… - От волнения революционер даже утратил твердость голоса. – Кто же так издевается над Вами, что унижает, обращает против воли в религию, лишает зрения… - Бог. - Вы шутите?! - Нет. Многого я раньше не понимал… Так где палач-то? Впервые после смерти Лев Давыдович почувствовал, как у него сжалось сердце. Поднять руку на полусумасшедшего и слепого соратника, пусть и бывшего, он не мог. Как назло, тут вошел Дитер и с наглым видом поинтересовался: - Почему пытка еще не начата? - Палач задерживается, видно, - наивно предположил Радек. Дитер только усмехнулся и выжидающе посмотрел на Троцкого. Чувствуя себя настоящим предателем, он осторожно поднял монаха и поместил его на дыбу. Тот и не думал сопротивляться: видно, давно привык к пыткам. Дергая за рычаг и растягивая конечности жертвы, революционер старался на нее не смотреть. Слезы обжигали глаза… Он заметил только кровавое пятно на голове Радека и стекавшие на лицо красные струйки… - Что вы делаете?! Истерический крик оглушил Льва Давыдовича. Обернувшись на него, революционер увидел бегущего к нему Зиновьева – на сей раз Дитер не держал его. Узник грубо оттолкнул Троцкого и бросился развязывать его жертву. - Не лезь не в свое дело, - крикнул Дитер. В его адрес полетела нецензурная реплика, в содержание которой Лев Давыдович так и не вник. Демон, судя по всему, тоже не понял, потому что махнул рукой и сказал: - Хорошо, на сегодня достаточно. И вышел. Зиновьев тут же с кулаками набросился на Троцкого. - Как вы посмели?! – кричал он. – Мало вам издевательств, пыток, вы еще и зрения людей лишаете… - При чем здесь я?! – отбивался революционер. - Конечно, ни при чем! Заигрались только, уже не разбираете, что можно и чего нельзя… Безучастно сидевший Радек вдруг спросил: - Григорий, это ты с Троцким там дерешься? - Ага, - пробормотал тот. - А зачем? От неожиданности Зиновьев даже отпустил противника и подошел к Радеку. - Как это зачем?! – ошарашенно поинтересовался он. – Он же тебя сейчас чуть на части не разодрал… ослепил… - Ты что, Григорий? Я уже давно не вижу, уже больше года. - Как?! - Да так. – Радек закинул голову назад и безмятежно улыбнулся. – Меня какой-то добрый человек ударил по голове, и через три дня я уже ничего не видел. - Но… за что? - Он был палач, а я с ним спорил. Дальнейшее повергло Троцкого в шок. Зиновьев, только что собиравшийся перегрызть ему горло, внезапно упал на колени перед Радеком, обхватил его за шею и разрыдался. Лев Давыдович никогда прежде не видел его плачущим и растерялся окончательно. - Ты что, Григорий, из-за меня, что ли? – удивленно поинтересовался монах. – Не надо. Вот тоже ерунда… - Почему ты мне не сказал? – сквозь всхлипывания бормотал Зиновьев. – Вот почему ты тогда не показывал лицо… Почему ты не сказал?! - А какая разница? Для того, чтобы видеть Бога, глаза не нужны. Революционер понял, что Радек потерян безвозвратно, раз с серьезным видом рассуждает о боге, но в то же время очень хорошо понимал Зиновьева. Он уже чувствовал, как слезы катятся по щекам, и смущенно утер их… - И на Троцкого ты зря кидаешься. Почему ты говоришь, будто это он меня пытал? - Потому что это правда. Узники синхронно повернули головы к Троцкому, произнесшему эти слова. Он продолжал: - Товарищ Радек… или как Вас там теперь, палач отныне – я. И я провел над Вами пытку. Прошу меня за это простить. - Так вот почему Вы тянули так долго, - протянул Радек. – Не извиняйтесь, Лев Давыдович. Это все за дело, это все я заслужил… - Ничего ты не заслужил! – внезапно воскликнул Зиновьев. – Ты не сделал и десятой доли того, что сделал я или он! – Рука его вытянулась в сторону революционера. – Ты всего лишь был с нами заодно… и лишь за это потерял зрение, рассудок и самого себя! - Глупости ты говоришь… Но отвечать у Зиновьева сил уже не было, и он вновь разрыдался. Монах методично похлопывал его по плечам, будто не испытывая никакого интереса к происходящему. Лев Давыдович вынужден был согласиться со своим противником: Радек и правда помутился разумом. Такое равнодушие было для него совершенно нехарактерно. Пожалуй, сейчас именно монах был самым спокойным из них троих… - Мне пора, - наконец произнес он. - Я тебя провожу, - заявил Зиновьев. - Только будьте осторожны, - попросил Троцкий и тут же пожалел об этом. Голос его окончательно ослаб. Зиновьев недоверчиво обернулся было на эти слова, но вдруг выражение его лица резко изменилось. Он изумленно смотрел на своего соседа, который тут только сообразил, что по лицу его текут предательские слезы. Вместо того чтобы запланированно огрызнуться, Зиновьев машинально кивнул, помог Радеку подняться и, бережно поддерживая, вывел его из пыточной камеры. Когда за ними закрылась дверь, Троцкий не выдержал и, сжав голову руками, отвернулся к стене. Лицо его исказилось гримасой, и слезы полились еще сильнее.