Имя твое - проклятие

Впервые за долгое время Дитер нервничал. Его безукоризненный, совершенный план потерпел крах. Навсегда рассорить заклятых врагов у него не получилось. Словно в отместку демону Троцкий заботливо выхаживал изувеченного и обездвиженного Зиновьева – немец не рассчитал силы – и даже не стеснялся обращаться к Дитеру в высокомерном тоне, как прежде. И, что самое ужасное, демон сознавал правоту своих узников: ведь он нарочно поссорил их, заставил срывать зло друг на друге… и потерпел жестокую неудачу. Это было сильным ударом для него. В момент душевной слабости немец отстранил Троцкого от должности палача и вновь отправил его на плантации. Тот был поражен, однако искренне поблагодарил Дитера и вернулся к прежней работе, ни на что не жалуясь. Революционера опять начали избивать, да и рабский труд давался ему нелегко, но демон не слышал от него и намека на страдание, даже наоборот – Троцкий был вежливее и послушнее, чем когда-либо. У немца даже не было повода пожаловаться на него. Подумав, Дитер решил принять все как данность и позволить событиям развиваться самим по себе. И результаты его потрясли. Зиновьев и Троцкий, которые всю жизнь ненавидели друг друга и были полны чувства собственного превосходства, познали приблизительно равные страдания и вдруг потянулись друг к другу. Не так уж сильна оказалась эта вражда, державшаяся лишь на их амбициях: ее быстро победило искреннее сострадание. Теперь, глядя на узников, демон не верил, что эти двое когда-то обменивались одними оскорблениями. Троцкий, вновь обретя публику, расцветал на глазах, но при этом внимательно слушал долгие проповеди своего соседа. Немец, иногда подслушивая их, поражался не только ораторскому дару Зиновьева, но и правильности его речей. Окольными путями, будто бы невзначай узник подводил соседа к мысли о необходимости признания своей вины, и любой узник на месте Троцкого уже давно бы поддался этой удивительной манере проникать в его разум. Но Троцкий тоже был прекрасным оратором и потому не растворялся в этом потоке слов, а постоянно с чем-то спорил, спрашивал, уточнял. Хотя в целом он начинал уже соглашаться с приводимыми доводами, да и сознания своей правоты у него сильно поубавилось – жестокие нормы ада сделали свое дело. Прежнее мужество не покинуло его, но теперь к нему добавилась почтительная осторожность, не позволяющая показывать свой гонор: ей Троцкий научился у соседа. Зиновьев же, которому как раз не хватало мужества, пытался перенять у него выдержку и вежливое спокойствие. Получалось отчасти, но это было уже не так важно. Глядя на него, Дитер понимал, что ему больше нечего требовать от своего узника. Он достиг идеала ровно за пять положенных лет.