У любви свои планы

Теодор увидел Гермиону случайно, и затерялся в толпе, чтобы не столкнуться с ней. Он не смог бы пройти мимо и промолчать, но разговаривать с ней он не хотел. До него дошли слухи, что Гермиона Грейнджер уходит с насиженного места. И для него это было странным и неожиданным. Отдел популяций был жизнью для Гермионы Грейнджер. Ведь именно с этим отделом были связаны её планы ещё с Хогвартса. Он знал только одно: Малфою ещё служить и служить в Министерстве, до окончания условного срока и завершения договора, и это было неизменно. И чем спровоцирован был уход Гермионы из отдела популяций, для него было не ясно. Но сейчас, когда он увидел её с опущенными плечами, отрешенную и с тусклым взглядом — он понял, что с Малфоем у них пошло что-то не так. Ему хотелось закричать, сию же секунду оказаться в отделе международных отношений, и запустить в него какой-нибудь сглаз. Он же отошёл и не мешал ему, сделал всё, всё так, как она хотела. Он открыл ему дорогу, финишную прямую, и что же нужно было сделать, чтобы женщина, которая нравилась Малфою, была в таком состоянии? Неужели, он ошибся? Теодор не мог в это поверить, он всегда считал, что разбирается в людях и был уверен, что у них всё будет хорошо. Но ведь это был Малфой. Человек, которого он никогда не мог предугадать. Малфой оставался тёмной лошадкой, и сейчас Теодор думал, что наверное нужно что-то сделать. Ход его мысли прервал никто иной, как Джеймс Бетелл. Он остановил его, похлопав по плечу, и Теодор повернулся, увидев его открытое лицо. — Добрый вечер, Джеймс. Я рад вас видеть! — Добрый вечер, Теодор, и я вас тоже рад видеть. Вы со мной? Теодор немного смутился и растерялся, но потом вспомнил, что это тот самый четверг. День книжного клуба, в которой он уже не ходил. Вот уже… Он потерялся во времени. — Нет, Джеймс, я больше не посещаю клуб. — Жаль, мне нравились наши дебаты. Очень жаль, — сказал он и покачал головой и внимательно посмотрел на Теодора. — Вас в клубе по-прежнему трое? — как бы непринуждённо спросил он. — Нет, я и Гермиона. Только мы вдвоём, и больше никого. Поэтому, увидев вас, Теодор, я подумал, что может быть вы всё-таки… Теодор его перебил. — Мистер Малфой не приходит, а как давно? — С того времени, как не приходите и вы. Между ними наступила минута молчания, и первый прервал её Джеймс. — Я, может быть, покажусь бестактным, но всё-таки бы хотел дать вам совет. Теодор, ваше от вас никуда не уйдёт, просто иногда нам может казаться, что что-то нужное и очень дорогое перед нами, только вот это — иллюзия. Желаний может возникать огромное количество, но истинное, иногда можно и не заметить. И даже любовь, она бывает призрачная, потому что человек многогранный, и порой простую теплоту может принять за что-то похожее на любовь. — Он улыбнулся и добавил:  — А то, что на самом деле ваше — может находиться на вытянутой руке, всегда рядом. Почему-то мы всегда не замечаем этого. Джеймс похлопал Теодора по плечу, и всё так же тепло улыбнулся, вглядываясь в него. Теодор несколько секунд думал и внимательно смотрел в глаза этому мужчине. — Знаете, я думал, что вы крепко спите, а оказывается всё это время, вы видели больше, чем я. — Я просто очень долго живу на этом свете. Всего доброго, Теодор. Я желаю вам счастья. И думаю, что мы ещё увидимся. Потому что, только смерть может меня разлучить с этим зданием, — сказал он разводя руками.

***

Теодор приходил в Нотт Мэнор только когда ему нужна была тишина и тот самый холод. Он приказал не отапливать каминный зал, и вообще не подавать жизни в этой части Мэнора. Домовые эльфы не боялись, они уважали и почитали его, как последнего хозяина этого поместье. У них был свой этаж, и Мэнор был полностью в их распоряжении, кроме этой части, которую Теодор использовал для собственного уединения. Здесь он разговаривал вслух, спал, и приходил в себя от суеты. Он не зажигал камин, а ещё не впускал свет, поэтому здесь было темно. Слова Джеймса были для него отрезвляющим напитком, он действительно не заметил чего-то очень важного, и всё это время был сконцентрирован на чём-то, что его не касалось. А чувство к Гермионе — это просто желание быть согретым. Её доброта, участие, показались нужным именно ему. Он подошёл и посмотрел на портрет своего отца. Он не был на него похож, и отец всегда ему об этом говорил. Теодор был похож на свою мать, как внешнее, так и характером. Но кое-что от отца у него было — это выдержка, несмотря ни на что, он не сломается. Гибкость и умение адаптироваться в любой ситуации были качествами от отца. Но в отличие от него, он использовал это по-другому, он не боролся против добра, а наоборот, пошёл по светлой дороге, или той, что не окрашена кровью. Он кивнул портрету, и портрет что-то проворчал ему в ответ, также непонятно, как и отец при жизни. Он сел в своё кресло и уснул в темноте, окутанный холодом.

***

Дубовые двери распахиваются и, босиком, по тёмному мраморному полу идёт Гермиона Грейнджер. Она протягивает к нему свои руки и улыбается, тепло и неуверенно. Она медленно приближается к нему, но неожиданно переводит свой взгляд, и в её глазах вспыхивают ужас. Гермиона опускает руки и делает шаг назад, ещё один и ещё, и исчезает, а двери захлопываются так, что у него захватывает дух. Он хочет встать из своего кресла, но не может. Теодор смотрит вниз, а его ноги связаны тёмными путами. Он хочет что-то закричать, но голоса нет. Он слышит смех, оттуда, где висит портрет, позади него, и этот скрипучий смех принадлежит его отцу. Теодор сильно зажмурился и раскрыл глаза, а перед ним стоит она, её мягкая улыбка, её шёлковые волосы касаются его. Она целует его, и от её поцелуя ему становится холодно. Почему так холодно? Он пытается что-то сказать, но горло как будто поражено, будто у него нет языка и он не умеет разговаривать, и словно никогда не умел. Теодор снова зажмуривается и темнота успокаивает, убаюкивает его. И снова этот скрипучий смех. Раскрылись двери, и чьи-то быстрые шаги. Открыв глаза он видит, как нему идёт Паркинсон. Её волосы растрëпаны, а взгляд такой открытый. Она подходит к нему и наклоняется, он снова зажмурился, но ведение в виде Паркинсона не исчезло. Она протягивает руки и касается его щёк, волос. Пэнси тихонько перебирает их, словно пытается его щекотать, но движения мягкие и трепетные. Он снова чувствует запах её духов: пряный, резкий, но уже знакомый. Он открывает глаза и видит её лицо. Её глаза такие зелёные, словно он находится в хвойном лесу и понимает, что пут на нём нет, и он свободен. Встаёт, а его рука неуверенно берёт её. — Почему ты? — он не узнаёт свой голос, но понимает, что этот вопрос задаёт именно он. — Потому что я — твоя судьба! — тихо, тихо, отвечает она. — Господин, Пику пришлось вас потревожить, — тихий, испуганный голос. — Вы слишком долго спали, настолько долго, что Пик волновался. Теодор открыл глаза и увидел, что рядом стоял домовой эльф, который вышел вперёд, загораживая собой ещё одного, и поджимая испуганно уши. — Который час? — Хозяин, уже восемь часов вечера. — Восемь вечера? — грозно спросил Теодор и сам вздрогнул от собственного голоса. — Да, хозяин, только другого вечера, вы проспали больше суток, чуть больше, — дрожащим голосом ответил домовой эльф и прищурил глаза, словно боялся Теодора. — Всё хорошо, — уже тихо ответил Теодор. — Спасибо, и вы можете подавать ужин. Я покину Мэнор через час. Домовой эльф заискрился счастьем, он что-то затараторил и щёлкнув пальцами, с хлопком они вдвоём исчезли. — Ну и что это было? — спросил сам себя Теодор, и вздыхая, и потёр лоб.