У любви свои планы

Теодор стоял у отцовского кабинета и несколько минут колебался: входить или не входить. Спустя пару минут он всё-таки медленно положил свою руку на серебряную ручку с драгоценными, зелёными камнями, зажмурился, но все-таки сделал поворот кистью, и дверь покорно открылась. Когда-то в тринадцать лет он попытался проникнуть в кабинет, просто ради интереса. Кабинет отца был полон интересных вещей, книг, писаний, а также юному Теодору очень нравилась обстановка: кожа, красное дерево и приглушённый свет. Тогда стоило ему только дотронуться до ручки, как она мгновенно превращалась в голову змеи и шипела, а глаза загорались зелёным огненным цветом. На руке оставался след от ожога, а отец болезненно наказывал. С тех пор он не допускал ни одной попытки проникнуть в кабинет отца, и понял раз и навсегда, что любая закрытая дверь в поместье — должна оставаться закрытой. Он пользовался только общими помещениями и собственной комнатой. А если ему было что-то нужно, то он спрашивал у отца или у домовых эльфов. Скорее, он пользовался вторым способом, нежели первым. Сейчас он знал, что все до единой двери в Мэноре подвластны лишь ему, но память о том дне была жива по сей день. Когда отец исчез, Теодора долго опрашивали, брали воспоминания и не говорили о том, что Нотт старший погиб. Все по сей день думают что он жив, просто исчез из страны с кучкой единомышленников, но Теодор знал — отца больше нет. Знал, потому что все тайные двери отворились, заклинания пали, и Мэнор стал ему подчиняется. Это означало лишь одно — Нотт старший мёртв! Теодор вошёл в кабинет, и запах отца ударил в нос. Он осмотрелся, всё было так же, как тогда, в детстве, или почти всё. Только много портретов стояло повсюду, накрытых холщовой тканью, это было отличительной чертой от кабинета в воспоминаниях Теодора. Когда отец исчез, он приказал домовикам снять все портреты и убрать долой с глаз, все, кроме одного. Теперь понятно, куда они их спрятали. Он не хотел вспоминать свою родословную, идеологию и ценности семьи Нотт. Он хотел покоя и любви, простые ингредиенты для счастья. Посмотрев на стол, Теодор увидел, что там лежала книга писание священных двадцати восьми, он провёл по ней ладонью, смахнув слой пыли и вздохнул. Всё это было бессмысленно. Резкий стук в стекло, настойчивая дробь, Теодор вздрогнул и вздохнул, всё-таки этот кабинет действует на него по-особенному. Какая удивительно красивая сова, переливающееся оперение, миниатюрность и утончённость воспитания. Впустив птицу, Теодору бросилась в глаза печать на том письме, которое сова цепко держала в лапах — Паркинсоны. Грусть, что накопилась в нём, а так же груз семейных воспоминаний и собственных переживаний резко рухнули вниз, и улыбка озарила лицо Теодора. Позабыв про птицу, он быстро распечатал конверт.

Привет Нотт Теодор Тео.

Я очень нервничаю сейчас, и это не первый лист пергамента, чтобы ты знал!

Мне тяжело даются эти шаги на встречу, но я их делаю, потому что хочу!

Я хочу, чтобы ты больше не играл со мной в эти игры, не испытывал моего терпения и не проверял меня на прочность. Тогда, в кафе, я ждала от тебя чего-то другого. Наверное, мне показалось, но прошедшие недели ты был слишком близок ко мне, вроде бы ничего и не было, но мне казалось, ты смотришь на меня по-другому.

Объяснись и скажи, что мне показалось? Я тогда больше тебя не побеспокою и будем жить, как жили, каждый по-своему.

Пэнси П.

Теодор улыбнулся, и почувствовав запах Паркинсон от пергамента, ухмыльнулся. Он сел в кресло отца и на минуту потерял равновесие, словно пол ушёл из-под ног, но аромат Паркинсон его отрезвил. Взяв пергамент, Теодор зашелестел пером.

Пэнси, если сказать, что твоё письмо было вовремя, ты мне поверишь?

Не то, чтобы я ждал от тебя что-то подобное, но это было очень вовремя. Ты вытащила меня из ненужных раздумий.

Что это за парфюм, который даже с листа пергамента ярко ощущаешь? У тебя явно навязчивые духи. Тебе так не кажется?

Твоя сова застала меня в Мэноре, что крайне удивительно, потому что я хотел отсюда съехать раз и навсегда, но это мой дом и сейчас я это понял.

Не хотел связывать себя с тем, что напоминает мне об отце и о том, к чему он шёл, а ты как чистокровная волшебница — это самое главное напоминание. Знаешь, я даже хотел жениться на маглорождённой, чтобы мои предки заплатили по своим счетам. Потом думал о маглах, и казалось, нашёл выход для себя, ту самую гармонию. Тешил себя иллюзией. Сейчас понимаю, это слишком, та самая грань, которую не стоит переходить, не потому что это плохо, а потому, что я другой. Я волшебник, и мне это нравится!

В школе я не обращал на тебя внимания, потому что ты всегда была рядом с Малфоем, а всё что было рядом с ним — меня не интересовало, по принципу естественного отбора. Но не будем о Малфое, это тоже слишком… Сейчас моё внимание сконцентрировано исключительно на тебе.

И я подумал, может ты сможешь и перестанешь относиться к маглам как к чему-то второсортному? Пойми, что от них порой рождаются талантливые волшебники: Гермиона Грейнджер, Лили Эванс, и такие полукровки как Гарри Поттер, Волан-де-Морт, Северус Снегг. Для меня это важно!

Поэтому, Пэнси Паркинсон, соизволите со мной отужинать?

P.S. Тебе не показалось, ничего не показалось, Пэнси!

Теодор погрузился в изучение текущей документации, бумаг отца, и мысли в голове сложились в определённую линию, беспокойство исчезло. Сова вернулась лишь к вечеру, когда Теодор хотел покинуть Мэнор и оказаться в своём уютном, светлом доме.

Ну, во-первых, я бы не хотела говорить про Грейнджер, мне не нравится даже напоминания её имени и того, что ты что-то там хотел. С Грейнджер история закрыта, и в конце концов, не думаю, что Грейнджер и Малфой говорят о нас, не так ли?

Во-вторых, про магглов проехали, считай что это шаг навстречу (прекрати ставить условия, я не смогу гарантировать смирение).

В-третьих, нет, мне не кажется, и мне нравится мой парфюм, он говорит обо мне и я уверенна, что тебе нравится мой запах.

Я согласна. Уверенна, ухмылка на твоём лице появится при прочтении этих строк. Сегодня в том самом кафе, в семь вечера.

Пэнси П.

Теодор вздохнул и откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Пэнси Паркинсон возникла в его мыслях неожиданно, спонтанно и нагло. Она, словно её запах парфюма, вытеснила постороннее и заняла место на передней нише. Теперь всё пахнет Паркинсон, никем другим. В его голове словно стёрлись моменты с другими девушками, он не мог вспомнить ни цвета глаз, ни запаха... Всё оставалось невзрачным, блёклым и аромат исказился. Всюду была Паркинсон, и Теодор ничего уже не мог сделать.