У любви свои планы

Снова то самое кафе, только теперь здесь нет ни единого звука, а только густая тьма и тишина, да такая, что слышно только его дыхание. Чьи-то руки легли ему на плечи, и резкая, пронзающая боль. Он хотел крикнуть и скинуть эти ладони, но был будто обездвижен и не мог даже шелохнуться. Мог только дышать, а дыхание такое надрывистое, тяжёлое, как ломаное, а тишина такая нарастающая… И эти ладони причиняют ему боль, ногтями впивались в кожу, кажется, как будто сейчас они проникнут глубже и дойдут до самого мяса. У самого уха он чувствует тёплое дыхание, и чьи-то губы так близко… — Зачем ты обижаешь меня? — голос проникающий и словно разрезающий. — Зачем мучаешь? Зачем причиняешь мне эту боль? Этот голос ему знаком, эти высокие, истеричные ноты, и этот запах, такой резкий, запоминающийся, удушающий. Он хочет сказать, повернуться к ней — это же ведь Пэнси, он знает, это она. И он слышит её голос, чувствует её запах, но ничего сделать не может. Он обездвижен. И снова тишина. Теодор больше не чувствует боли, её ладони исчезли с его плеч. Он смог пошевелить ими, а потом коснулся своей рукой там, где только что были её пальцы. Он обернулся, и в этом кафе снова музыка, свет, и много людей. А её нет. Теодор резко раскрыл глаза и понял, что снова спит в кресле. Холодный замок, его одиночество, и отсутствие Паркинсон на яву. Впервые это сказал сам себе, пусть и не вслух. Он встал с кресла и подошёл к камину. Какое-то время он стоял неподвижно и всматривался в эту тьму, он знал, где стоит и что находится напротив него. — Инсендио. Он смотрел на огонь, на то, как языки пламени играли друг с другом, слушал треск и грелся от того тепла, что излучал огонь. В один момент ему перестало хотеться испытывать себя, своё тело и свои мысли. Ещё год назад он хотел научиться контролировать себя, свои эмоции, своё тело. Холод, жара, неудобства — всё должно быть нипочём. Он должен быть несгибаемым и выносливым, но сейчас он понял, что хочет просто согреться. Он больше не хочет находиться в холодном, пустом замке, наполненным воспоминаниями и прошлыми ошибками. Семейный груз, архив тайн и предрассудков должен исчезнуть. — Каллум, — тихо, но уверенно позвал он. Хлопок, и перед ним оказался старый, и достаточно высокий для подобных себе, домовой эльф. — Да, хозяин, — проскрипел он. Его голос был усталым и сонным, словно полвека его никто не беспокоил, и вот сейчас его призвали для того, для чего он находился в этом поместье всё это время. Теодор внимательно смотрел на него и вспоминал, что этот эльф был здесь всегда. Отец говорил, что Каллум был в тот момент, когда родился он сам, и уже тогда этот домовик не был молод. Самый старый из всех живых в этих стенах, он знал даже самые тайные уголки Мэнора. Теодор всегда его избегал, он вообще избегал домовых эльфов с тех пор, как закончилась война и исчез отец. Он съехал из этого поместья, обрёл собственный уютный дом в магловском районе, и старался жить просто. Но от прошлого не уйдёшь, и от самого себя тоже. А он — Нотт, и это поместье — его наследие. — Каллум, я хочу, чтобы в поместье снова был свет и тепло, — он сделал небольшую паузу и всмотрелся в этого старого домовика. Теодор увидел, как во взгляде что-то изменилось, как будто появилась маленькая искорка на секунду, и потухла в этих сонных глазах. — Пусть это поместье… — Он развёл руки и сделал хаотичное движение. — Пусть оно снова заживёт, задышит, и я хочу, чтобы было так, как было при жизни моей матери, Каллум, ты должен помнить то время. Домовик не шевелился, но Теодор видел в его взгляде то, что он услышал его и понял. — Да, сэр. — И я хочу, чтобы сюда снова проник свежий воздух, и запах, должен быть цветочный запах. Пусть повсюду будут цветы, и приведите в порядок сад. Хочу, чтобы там всё цвело, благоухало и было так, как никогда не было. — Но миссис Нотт, сэр, она никогда не любила цветы. — Она любила! Отец не любил, Теодор запустил одну руку в брюки и подошёл к окну. Он смотрел в небольшую брешь в этих тёмных, тяжёлых шторах, в ту самую, где немного проходил свет. — Отец мне как-то, перед тем как начаться войне, сказал, что мама очень любила цветы, а он не любил. Для него это были непонятные растения, что цветут и отцветают, лепестки хрупкие, а цвета слишком нежные. Поэтому сад у нас никогда не цвëл, а была сплошная живая изгородь вечнозелёных растений, — он помолчал продолжительное время. Домовой эльф ждал, покорно и тихо. — Теперь у нас повсюду будут цветы, это ясно? — сказал он, повернулся и внимательно посмотрел на домовика. — Да, сэр. Это все пожелания, сэр? Каллум всё исполнит. — Каллум, а где арфа? Домовик словно скукожился и прижал уши. Его вековой сон был стёрт с лица, и он взволнованно затрясся. — Где арфа, Каллум, я жду ответ? Теодор смотрел на него пристально, а потом перевел взгляд на камин и выше, там, где висел портрет отца. — Не бойся, отца нет, и я единственный наследник всего этого, — сказал он, распахнул руки так, словно хотел кого-то обнять, а потом резко скрестил из на груди. — Я последний Нотт, и тебе нечего боятся, — Теодор хотел сказать это мягко, а получилось совсем не так, но эта фраза сработала, словно ключ. — Там же, где и была всегда. В той комнате, — домовик замолчал и вжал голову в плечи. — Вы знаете, сэр, какая комната. Каллум не может сказать, но вы знаете какая это комната. Теодор изменился в лице. Он действительно знал эту комнату, знал, что она там, и не проверил. — Она запечатана магией? — Да, но… — Домовик повернулся и посмотрел на портрет. — Вы единственный представитель рода. Последний мужчина, и та магия, что запечатала вход, пропустит вас. Это родовая магия, и вы последний её наследник. Теодор какое-то время молчал, обдумывал, а потом погрузился в воспоминания, точнее одно. Страшное и непонятное. Ему было лет десять, и он, несмотря на свой спокойный темперамент, был таким же ребёнком как многие. Всё таинственное и запретное было не просто интересно, оно словно манило его. Однажды, со своим домовым эльфом, он зашёл слишком далеко, в те самые комнаты и тайные уголки, в которые было запрещено ходить. Домовой эльф, его звали Элфи, противился и пытался вернуть юного Теодора обратно, он приводил разные доводы и говорил, что отец очень сильно рассердится. Но Тео шёл вперёд, пока не нашёл одну комнату — тёмную, мрачную и пыльную, но такую притягательную. В этой комнате было маленькое окошко, в которое проскальзывал свет, и его лучи упали на какой-то предмет, полностью закрытый бархатной тканью синего цвета. Когда он одёрнул её, то увидел золотистый инструмент — это была арфа, так ему сказал Элфи. Он рассказал Тео, что его мама любила музыку, и в каждом уголке их поместья звучали прелестные звуки, которые освобождали от плохого, дарую благодать, лёгкость и заряжали положительной энергией. Он не хотел договаривать, а Тео настаивал, и Элфи продолжил, так как очень любил своего маленького хозяина, был привязан к нему и не мог ослушаться его. Всё-таки он был домовым эльфом, и перед ним был его господин, пусть ещё совсем юный. Он рассказал ему, что как только Нотт старший принял метку, то в их доме навсегда пропала музыка. Его мать выбрала эту комнату и принесла сюда все свои вещи, которые были связаны с красотой и искусством. И с тех пор она молчала, а говорила лишь изредка, обходила стороной Нотта старшего при этом по-прежнему оставалась его женой: верной, но тихой и отстранённый. Когда её не стало, Нотт запретил всем, и особенно его сыну, ходить в это крыло и в эту самую комнату. Но всё тайное становится явным, и Нотт узнал, что Тео и эльф проходили в запрещенную комнату. С тех пор Тео не нашёл своего домовика, а на вопросы отец отвечал нехотя. Позже он сказал, что Элфи отпустили за примерное поведение и преданность. И Тео верил в это, и представлял своего домовика освобожденным и счастливым, жившим так, как хочется только ему. Но время шло, и Теодор вырос. Пришли тёмные времена, и он задумался о том что отец соврал ему и его верный, добрый домовик свободен, только по-другому. Эти страшные догадки что-то разрушали в Теодоре, и он запрещал себе об этом думать. Теодор вынырнул из своих воспоминаний и посмотрел на старого эльфа. — Скажи, что стало с эльфом, он его… — и Теодор не смог договорить, словно эти слова застряли в горле. Эльф смотрел на него и боялся пошатнуться, он прижал уши сильнее, чем прежде, и немного щурил глаза. — Он был наказан, за то, что ослушался хозяина. Своего настоящего хозяина, не вас, сэр. — Он произнес… — Теодор хотел спросить, но ему стало страшно от осознания того, что было понятно без слов. — Да, сэр, — тихо сказал Каллум. — Он умер мгновенно. Теодор зажмурился и сжал руки в кулаки. То, о чём он думал, оказалось правдой. Самые тёмные догадки, прятавшиеся где-то глубоко в его разуме, оказались правдой. — Где вы его похоронили? — не своим голосом спросил он. — Но, мы… — эльф испугался, и Теодор увидев это, прервал его. — Я знаю, что вы его похоронили, я это знаю! Я хочу знать, где? Он любил меня… — и он запнулся. — Я его тоже любил, и он был моим другом. Элфи был единственным, кто дарил мне любовь, настоящую, неподдельно искреннюю. Он многому меня научил. — Каллум покажет сэр, это красивое место, там много солнца и туда никто не ходит, — он немного помолчал, и тихо сказал: — Хозяин тоже вас любил, он дал вам право выбора, и не повел за собой. Он любил вас, как умел. Теодор молча стоял и смотрел, не видя ничего перед со мной. Часть его детства оказалась такой же мрачной, как и вся его жизнь, но в словах Каллума была правда. Отец не вёл его по своей темной тропе, он запрещал ему и закрыл каждую дверь, тем самым даруя свободу от той тьмы, что здесь жила. Он оградил его, и Тео сделал свой выбор сам. — Сэр, Каллум не знает, имеет ли право говорить, но я хочу сказать, — он уже не выглядел испуганным, и как будто выпрямился. Каллум мялся с ноги на ногу, как будто хотел сделать шаг, но оставался стоять на месте. — Ваш отец хотел, чтобы вы никогда не узнал об этом. Нет, он не хотел укрыть историю матери, просто история, её история граничила с тем, на какой путь он встал и какой выбор он принял. Он не хотел, чтобы его сын что-либо узнал. Узнал о нём. Он не хотел, чтобы вы узнали, что разрушило его любовь, не хотел, чтобы у вас были какие-то воспоминания. А Элфи, это просто домовой эльф… — и он замолчал. — Нет, Каллум, это не просто эльф. Всё это не просто, — он замолчал. Какое-то время они молчали, и Каллум знал, что нужно оборвать нависшую тишину. — Сэр, Каллум может приступить выполнять, то что вы поручили? Теодор кивнул. — Каллум, скажи всем, чтобы не прятались от меня. Каждый из вас достоин жизни, и если кто-то хочет свободы, я дам. Ты хочешь? — Нет, сэр, Каллум не хочет. Дом Каллума тут. Но Каллум скажет об этом другим эльфам, — он помолчал, как будто набирая воздуха. — Спасибо, сэр. — Спасибо, Каллум. Хлопок, и он растворился в пространстве. Теодор вздохнул и обернулся в сторону портрета отца. Он смотрел в его глаза, и кроме тьмы там ничего не было, но больше Теодора это не беспокоило. Темнота или свет — выбирает каждый лично, и он выбрал, и больше он не будет сомневаться в себе. — У тебя было всё, но тебе казалось этого недостаточно. Жаль, ты это понял слишком поздно. Я знаю, ты это понял, — Сказал Теодор, вздохнул и закрыл глаза. — Спасибо за свободу, отец. Когда Теодор открыл глаза и посмотрел на портрет, там уже никого не было. Полотно было пустое. Он вздохнул и вышел из каминного зала.