Пропасть

Дафна не беспокоилась. Не в первый день, да и не во второй, хотя и в первый и во второй она замечала напряжение. Сначала оно хмурилось бровями Тома Риддла, позже виднелось в кривом изгибе его губ… когда оно сорвалось каплей крови с его носа — Дафна поняла, что завралась — она беспокоилась с первой минуты. С того самого момента, как Гарри обнял ее в последний раз. Он и обнимал ее будто в последний раз. Уткнувшись ей в макушку, он успокаивал ее, но на самом деле он успокаивал себя: — Дафни, ты справишься, я в этом уверен, — говорил он с улыбкой. Дафна чувствовала ее в его голосе, в его руках, в его пальцах. Но улыбка была неправильная: горькая. — Я не позволю ему больше тебе навредить. — Гарри… — испуганно дернулась Дафна, понимая, что улыбка была не для нее. Она была для Тома Риддла — того Тома Риддла, которого Гарри пытался забыть. Оставить в прошлом. Оставить прошлому. Дафна успела понять, что отношения Риддла и Гарри были запутанными: запутывающими чувствами и опутывающими тайнами. Гарри был верным другом, верным от первой улыбки до последней. И Дафна видела, что последняя была уже отдана. Риддл… Дафна не хотела о нем думать, не хотела его видеть и слышать, но Гарри был связан с Томом так же, как Риддл с Поттером, поэтому Дафна, содрогаясь, наблюдала и думала. Что-то оборвалось между ними — резко, но непоправимо после пятого курса. Курса, когда Том Риддл стал намного сильнее, а Гарри — намного угрюмее. Курса, когда Риддл погубил Миртл, а Гарри не смог спасти. Курса, когда Дафна лишилась себя, но приобрела взамен Гарри. Дафна бы никогда Риддлу в этом не призналась, но она была в извращенном смысле ему благодарна. Благодарна ему за Гарри, которого он отвернул от себя и повернул к ней. Поэтому тогда, когда Гарри прощался не прощаясь, она почувствовала, что теряет себя вновь. Но в этот раз она теряла и Гарри тоже. И Дафна никогда бы не призналась в этом никому, но она понимала Риддла. Потерять Гарри она не могла… — Все хорошо, глупышка. Она помнила, как он смотрел ей в глаза, — с сожалением, а потом с нежностью провел пальцем по носу и сказал: — Я долго лгал себе, да и ему. К этому давно все шло. — Гарри, он ведь убьет тебя, — шептала Дафна, боясь, что Риддл ее услышит, боясь, что Риддл узнает, — он ведь… — Ну-ну, — Гарри стер тогда каплю, которая не успела сорваться с ее длинных ресниц. — Не плачь из-за него, он этого не достоин. Я, кстати, тоже. — Я не плачу, Гарри, — прошептала она, зло смаргивая слезы. — Я не хочу тебя терять, Гарри. Ты мне нужен. Гарри не понимал, насколько он был ей нужен. Не понимал, но чувствовал и поэтому приходил каждый раз, стоило ей его пригласить. Иногда он приходил без приглашения, и Дафна не могла в те моменты унять свое зачастившее сердце. И дыхание, которое он иногда перехватывал. Перехватывающие Дафну платья падали тогда на пол, а потом на них падала сама Дафна. Она падала в омут Гарриных глаз, задыхалась в омуте Гарриных чувств и не хотела останавливаться. Она горела одной мыслью, что он придет вновь, потому что и правда этого хочет. Она горела одним чувством. Она сгорала в нем, воя от боли, когда видела мучения Гарри. Она мучилась вместе с ним, потому что не могла избавить его от мучителя. Он был у них один на двоих. И это связывало их еще туже, туже чем корсет платья, которое Дафна ненавидела, но которое так любил Гарри. Платье было подобно Риддлу — оно не давало дышать Дафне, но Гарри находил его очаровательным. Том был первым другом Гарри, Дафна была его первой девушкой, и Дафна, и Риддл хотели остаться первыми и единственными. Но Гарри был иного мнения… — Он не так плох, как ты думаешь, Даф, — улыбнулся Гарри, а потом вновь обнял ее. Они стояли около озера, где Дафна пыталась создать скульптуру изо льда. — Более того, у него не получилось убить меня в первый раз, поэтому не получится и во второй. Я, в отличие от него, бессмертен. И в этом и заключается наше недопонимание. Дафна замерла — и скульптура с треском осыпалась на землю. Дафна резко развернулась, смотря со страхом и неверием в глаза Гарри, требуя и настаивая ее переубедить: — Ты шутишь. — Он проверял теорию, — криво улыбнулся Гарри. Дафна скривилась, а потом схватила его за руки: — Гарри… давай сбежим? Прошу! Я… у меня есть деньги, у моей семьи есть дом в Германии, мы можем… пожалуйста! — Дафна говорила быстро, скудно, но твердо, прижимаясь к его твердой груди, пытаясь проглотить ком в горле и собирая в ком ткань его рукавов. — Только не оставляй меня. Прошу… — Все будет хорошо, — он обнял ее, как и всегда. Дафна зажмурилась: она не хотела видеть эту улыбку, не хотела запоминать ее, но запоминала. Перед глазами проносились обрывками улыбки — разные, но родные. Дафна была уверена только в одном — в Гарри, а теперь Гарри пытается уйти… Дафна выдохнула. «Теперь» еще не наступило. — Ты не забыл, что ты мне должен? — улыбнулась через силу она. — Ты обещал, что мы прокатимся вместе на этом самом месте — как в тех сопливых фильмах: держась за руки, целуясь и падая в снег, а потом смеясь. — Ты поэтому сопли разводишь? — подмигнул он ей. — Чтобы было точно как в сопливых фильмах? — Да ну тебя! — засмеялась она. — Но ты обещал. Дафна пыталась успокоить свой страх, упокоить свои сомнения. Время утекало, как и ее надежда, но она не позволит ему утекать в ее слезах. — Хорошо-хорошо, — он потер подбородок, задумываясь: — Надо подумать, в какой день недели я еще не отмораживал и не отбивал себе задницу. Думаю, во вторник. Дафна засмеялась, а потом закатила глаза: — Гарри, просто не падай, и тогда твоя задница будет в полном порядке. Гарри засмеялся, и Дафна закусила губу. — А знаешь, что еще легко? — она потянула его за галстук к себе. — Забыть, что ты Гарри Поттер, а я Дафна Гринграсс. Дафна всегда была холодна. Она не только была холодной снаружи, но и внутри. Ей, как наследнице Гринграссов, не положено было быть иной: и не только потому, что их сила была связана с холодом, а еще и потому, что быть холодной отождествлялось в ее семье с благородностью и высокородностью. Ее детство основывалась на «нельзя», «не положено», «должна». Нельзя сидеть криво, улыбаться криво тоже нельзя, и не только криво — лучше вообще не улыбаться. Дафна должна была уметь играть на фортепиано, скрипке и ездить верхом, и все это с прямой спиной и прямым взглядом. Дафна должна была уметь очаровывать, но не очаровываться, склонять голову, но не дух. Дафна должна была уметь вести финансы, корреспонденцию и семейный бизнес, потому что ее мать не смогла породить наследника, а Дафна не смогла уродиться мужчиной. Дафна впитала в себя каждое должна, каждое нельзя, каждое не положено, она не только впитала, но еще и приняла — как должное. Поэтому, встретившись впервые с Томом Риддлом и Гарри Поттером, двумя сиротами, без воспитания, без благородности, без высокородности, она повела себя с ними так же, как с прислугой, коей было много в ее доме и кроме коей не было в ее доме больше никого. Дафна сторонилась их, потому что думала, что они недостойны, но в итоге она поняла — ее заставили понять — что недостойна она. Кэрроу были богаты, родовиты и известны: мало кто не знал, кто такие Кэрроу, как мало кто не знал, кто такие Малфои, Гринграссы, Паркинсоны и прочие родовитые и богатые. Дафна предпочитала иметь дело только с такими, потому что Дафна приняла как должное и высокомерие, которое шло вкупе с ее высокородностью. Малфои, Паркинсоны и Кэрроу были частыми гостями на вечерах, которые устраивали ее родители. Эти вытянутые грузом тяжёлого самомнения физиономии стали для нее родными и были достойными ее компании, по мнению ее отца. Ей, по мнению ее отца, нужно было приглядываться к Малфоям или же к Лестрейнджам: достойная благородная кровь, достойные силы, достойное общество. Дафна приглядывалась, пока не заметила, как Малфой и Лестрейндж начали приглядываться к Тому Риддлу. Он был не из их круга — ни фамилии, ни состояния, ни сил, только потенциал, который мог и не раскрыться. Гарри Поттер, такой же потерянный обществом, как и его друг, относился к той же категории — недостойных внимания таких, как Дафна. Дафна имела титул, состояние и родословную, которая уходила корнями едва не к Основателям, но только не имела понятия, что в жизни в школе с ее сверстниками, отрицающими все и всех, ее «достойность» будет иметь мало значения, если не может быть использована с умом. Риддл понял это намного раньше нее, как и Гарри. Дафна с отвращением, которое, впрочем, не появлялось на ее лице, наблюдала за Риддлом, подминающим под себя всех и каждого. Он был похож на наводнение: от него нельзя было укрыться или сбежать, он настигал каждого и каждую. В стороне не остались даже преподаватели. Гораций Слагхорн, уважаемый в их обществе человек и преподаватель химии и сил элементалей, к которым относилась сама Дафна, восхищался им. До розовеющих щек и влажных глаз. Дафна и сама восхищалась силами Тома Риддла, но издали, изредка и молча, из-за чего ее в шутку начали называть Ледяной Королевой, которую не смог восхитить даже Том Риддл. Амикус Кэрроу же был хоть и достойной крови, но не достойного вида: он был отвратителен. Даже безупречные манеры - если бы они у него было - не смогли бы скрыть его в высшей степени небезупречной внешности. И он хотел быть с Дафной. Дафна только криво улыбнулась этой идее, а потом тут же начала корить себя: криво улыбаться было нельзя. И когда Амикус начал водиться с Риддлом, потому что быть рядом с Риддлом — означало быть достойным в их школе, то он начал недвусмысленно намекать на возможность отношений между ним и Дафной. Дафна бегала от него, пока Малфой и Лестрейндж посмеивались, наблюдая за тем, как Дафна бегала от Кэрроу. Сила Кэрроу была безобразной, как и ее носители — управление личинками и жуками. К несчастью для Дафны, безобразная, но действенная. Многие семьи, которые занимались виноделием, и другие, как Лонгботтомы, которые занимались выращиванием растений разного применения, должны были иметь хорошие отношения с семьей Кэрроу — они могли как помочь, так и уничтожить весь урожай, чем уже занимались в прошлом. Поэтому с Кэрроу нельзя было иметь плохих отношений, но разве это значило, что она должна была иметь с ними хорошие? Тот день, из-за которого Дафна потеряла себя, но обрела взамен Гарри, она вспоминала с содроганием. Кэрроу перешел от слов к действиям. Вместо распускания кружев смехотворных комплиментов, которыми он обвешивал ее день ото дня, он начал распускать руки. И когда в очередной раз он попытался прижать ее к стене, чтобы облапать, она схватила его за руки и позволила силе течь сквозь пальцы. Кэрроу начал визжать, потом пытаться вырваться, но Дафна упорно и уперто цеплялась за него. Агонизируя, он упал на колени, хрипя слюной и воя, шатаясь и почти теряя сознание от боли. Когда его пальцы побелели полностью, она отпустила - Кэрроу упал с глухим стуком на пол: опухшие красные глаза закатились, слюна стекала по подбородку, а рот был все еще приоткрыт. Дафна до сих пор помнила его крик, а после — унижение от того, что с ней сделал Риддл. Он наказал ее, будто она провинилась, будто она была неправа, будто она… Дафна до сих пор помнила его слова, которые он ей сказал: — Ты не имеешь права причинять боль другим только потому, что можешь. — А какое право имеешь ты, Риддл, а? — выплюнула она тогда, пытаясь вырвать руку. — Отпусти! — По праву сильнейшего, Гринграсс, — грубо дернул он ее за руку. — Уясни наконец, что в этом мире твои фантазии о том, кто и чего достоин, не имеют значения. Только сила имеет значение. Но еще она помнила, что с того дня, помимо Риддла, к ней больше никто не прикасался с гнусными намерениями. И не только с гнусными. Ее стали бояться так же, как она стала бояться своей силы из-за Риддла. Он извратил ее понимание силы, внушив ей животный страх перед ее использованием. Он оставил ее беззащитной и сломленной. Он оставил ее сломанной. Но ее заново собрал Гарри.