Дети подземелья

январь 1990-го…

      — Не спи, принцесса! Нам пора! — Пчёлкин приземлился рядом с Космосом, бездыханно развалившимся на скамейке, и толкал друга в бок.       — Да какая это принцесса? Это же пьяное Космическое чудовище! — улыбался Саша, переглядываясь с посмеивающимся Филом.       — Имею право, — промычал сердитый Космос, прикрывая лицо от ярко светящих ламп и друзей шерстяным шарфом, который ему заботливо связала Наталья Степановна, мама Вити. — Не каждый день двадцать один год исполняется.       — Кос, вставай! Позволь поздравить тебя, прости Господи, с очком! — хохотал парень в капюшоне, шатая друга из стороны в сторону.       — Придурки, — сквозь смех прошептал Белый.       — Малыш Космос очко разменял? — слева от Холмогорова уселся Валера и начал раскачивать проклинающего все на свете товарища в противоположную сторону.       — Кто бы говорил! — пробубнил колыхающийся, точно маятник, именинник, закутываясь в шарф до макушки. Он мучительно простонал: — Теофила, ну хоть ты будь человеком. С этим-то живодером все ясно. Голова болит адски!       — Бабуленька, не нервничайте. В Вашем возрасте вредно волноваться! — не унимался Пчёлкин, глазами подсказывая Филу набирать обороты.       — Сволочи… Отстаньте, ну! — взмолился Кос. У постаревшего на год молодого человека оставалась единственная надежда и защита, и он обратился к ней, точнее, к нему: — Сань, ну скажи им!       — Ну хватит, головорезы, правда. Он уже не в том возрасте. Года свое берут, — решил подыграть друзьям Белый. — Витёк, ты сколько вчера в него влил коня?       Пчёлкин нахмурил брови и удивленно взглянул на Сашу, не понимая целесообразность вопроса, ведь это не он вчера спаивал именинника. Но Белов смотрел не на него — улыбался Татарину. Юноша никак не мог привыкнуть, что он теперь не единственный Витя в компании. Валера заметил реакцию друга: он недовольно и слегка ревниво прищурился, позабыв о Космосе. Они с Филом не сговариваясь все еще держались отстраненно при слишком уж дружелюбном лысом бандите — от него шлейфом исходил не только аромат дорогого одеколона, но и фальшь, которую ребята распознали с первого знакомства. Парни переглянулись, а Холмогоров, которого наконец-то оставили в покое, облегченно выдохнул и, поблагодарив Всевышнего, продолжил прятаться от несправедливого мира под теплым уютным шарфиком.       — Я ж не думал, что ваш Космос жрет топливо, как мой мерин. Сколько в нем лошадиных сил? — разводил руками Татарин, сверкая зубами в подобии ухмылки.       Рядом с ним скромно стоял Данила, с легкой улыбкой наблюдая за дурачествами старших товарищей. Оказывается, парни и в двадцать лет могут вести себя, как беззаботные сорванцы.       Снова холодный вокзал, снова грустное расставание. Саша прощался со своими верными мушкетерами: опричники, святая троица, отправлялись домой, в Москву. Татарин провожал младшего брата в Ачинск — зимние каникулы подошли к концу.       — А у меня к тебе предложение, брат. Фирму открыть — «Братья Багровы»! — мечтательно протянул Виктор, притягивая к себе Данилу, неуютно сжавшегося под властной рукой. — Звучит? Нет, ты скажи, нравится?       — Что делать будем? — неуверенно усмехнулся подросток.       — Бизнес!       — До отправления поезда номер восемьдесят один сообщением Ленинград-Красноярск, осталось десять минут. Поезд отправляется со второго пути пятой платформы. Просьба пассажиров занять свои места, а провожающих покинуть вагоны. Счастливого пути, — объявил противный голос по громкой связи и люди, как по щелчку, толкаясь и гремя багажом, начали спешно покидать зал ожидания, в котором все прятались от ливня, разбушевавшегося в северной столице.       — Подъем в погранвойсках, Кос! — скомандовал Белый и похлопал в ладоши перед лицом задремавшего парня.       — Придурок, из-за тебя опоздаем! Вставай! — снова начал толкаться Витя и сорвал с лица Холмогорова шарф, под которым он с блаженной физиономией уютно устроился. Очнувшись, Космос хрюкнул и обвел друзей посоловевшим взглядом:       — Как с вами тяжело. Все такие нервные! — жаловался на жизнь юноша. — Зато у меня нервы, как стальные-ка…       Фил и Витя подхватили пьяницу под руки и поволокли к выходу.       Пронизывающий холод пробирался под одежду, иголочками колол кожу. Дождь продолжал лить, как в тропиках, усложняя путь по обледеневшей плитке. Татарин шел впереди, прижимая к себе левой рукой Сашу, правой Данилу. Позади плелись опричники: Валера и Витя помогали Космосу ковылять к поезду. Пчёлкин поскользнулся, чуть не уронив тяжелую двухметровую ношу, за что выслушал нотацию, целиком состоящую из нецензурной брани.       — Теофила, хочешь шоу? Может, отпустим его в свободное плавание?       — Хочешь устроить ледовое побоище?       — Вы охерели или да? — Космос сурово оглядел друзей, смекнув, что дело — дрянь.       — Надоел мне этот мешок с дерьмом. Еще и матерится на нас, слыхал?       — До отправления поезда номер восемьдесят один сообщением Ленинград-Красноярск, осталось три минуты. Поезд отправляется со второго пути пятой платформы. Просьба пассажиров занять свои места, а провожающих покинуть вагоны. Счастливого пути, — повторил диктор, торопя скользящих, как на горках, людей. Желающих долго прощаться со своими близкими в такую погоду было мало, так что перрон был уже почти пустым.       — Ну что, брат. Прощай! Даст Бог, свидимся, — Татарин прижал к месту, где у настоящих людей бьется сердце, Данилу, неловко скукожившегося под глазами окружающих. Мальчонка пожал руку Саше и запрыгнул в вагон.       Виктор молча, без сопливых речей и пожеланий, пожал руку тезке, с которым у них взаимно не сложился контакт. Пчёлкин в силу своего хитрого характера с легкостью распознал в мужчине такого же манипулятора, как и он сам. Разница между ними была только в том, что Витя не врал и не пудрил мозги близким людям, а со стороны Багрова можно было ожидать чего угодно. С Валерой Татарин попрощался так же кротко и безэмоционально, а вот Космоса, пошатывающегося и трясущегося от холода, он обнял крепче, чем родного брата, и позвал повторно в гости, вспоминая, как весело они отметили новый год и вчерашний день рождения Холмогорова.       — Давай, Сань, — Пчёлкин приобнял друга. — Веди себя хорошо, — дал он наказ, многозначительно щурясь в сторону тезки, орущего в ухо Космосу дружеские пламенные речи.       — Да, капитан! — улыбнулся Белый и отдал воинскую честь товарищу, запрыгивающему в вагон. Парень тяжело вздохнул и перевел взгляд на Валеру: — Дежавю, родной, правда?       Сегодня Фил покидал друга с легкой душой, без надрыва и комка в горле, без горького сожаления. В новогоднюю ночь, тогда на балконе, боксер осознал, что пора отпустить его. Точнее, отпустить себя. Сейчас Валера ему не нужен. И нет, это было не обидно, а естественно: на данном этапе у него в приоритете любимая девушка и новое занятие, которое как бы не нравилось Филу, меньше нравиться Сашке не станет, потому что это его выбор и его путь, и навязывать свое мнение Валера не собирался. Он всегда будет надежным тылом, но находиться тут в качестве безмолвного дополнения, контролирующего друга ради собственного спокойствия, уже казалось эгоистичной и бессмысленной идеей. В Москве четкого смысла пребывания тоже не было, но там Фил хотя бы не будет проживать чужую жизнь, а вернется в собственный угол, продолжая делить пространство с алкоголиком, проституткой и горе-поварихой, которые в какой-то степени стали ему родными людьми. Валера не знал основные поведенческие принципы людей в семье, но чисто гипотетически предполагал: то, что теперь он испытывал по отношению к Саше, можно считать чем-то вроде отцовского чувства, появляющегося, когда вырастает сын. Что конкретно должен в этот момент испытывать отец, парень слабо представлял, но решил, что нечто подобное его ощущениям и мыслям. Как бы там ни было, на сей раз Фил не хотел занудствовать или сентиментальничать при прощании.       — Ждем домой, братишка, — произнес боксер вполне задорным голосом, чем слегка удивил друга. — Солидарен с Пчёлой — веди себя хорошо.       — Фух, а я уж было испугался, что ты не дашь мне напутствие, — засмеялся Белый и крепко обнял товарища, похлопав его по спине. — Ну иди ко мне, чудо-юдо, рыба-кит, — ласково обратился юноша к заулыбавшемуся Космосу, ждущему рядом в очереди прощающихся.       — Санька, они ж меня погубят. Ты это понимаешь?       — Ябеда-говядина, гондон и просто мразь! — скороговоркой выпалил стоящий в дверях вагона Витя с цигаркой в зубах.       — Вот как, Кос? Тогда желаю удачи забраться самостоятельно в вагон, — Валера, хлопнув Холмогорова по плечу, раскрывшего рот в попытках оправдаться, запрыгнул в вагон.       — Эй, погоди, Теофила! Я ж не о тебе, в основном… Вот видишь, Сань, что творится? Видишь, а?!       — Да ты мой родной! — как жалующегося младенца, самого младшего сыночка, прижал к себе папа Саша.       Поезд предупреждающе загудел, будто бы поторапливая ребят. До отправления оставались считанные секунды. Пьяный парень кое-как забрался в поезд, минуя препятствия в виде покрытой слоем воды плитки и обледеневших ступенек. Ему протянул руку Данила и вовремя поддержал сжалившийся Фил, а мстительный Пчёлкин лишь нагло ухмыльнулся на недовольный взгляд Холмогорова. Молоденькая проводница закрыла за ребятами тамбурные двери, поезд тронулся. Парни стояли у окна и махали насквозь промокшим под ленинградским дождем провожающим, пока те не исчезли из вида. Фил, как бы не старался убедить себя, что оставляет друга со спокойным сердцем, переживал, в какие неприятности он может впутаться, водя общение с Татарином.       — Бр-р-р, холодина. Что, погнали чай пить? Нам туда, — Витя направился в глубь вагона. Космос что-то пробурчал себе под нос и последовал за другом, раскачиваясь в такт движениям поезда, набирающего скорость.       — А я туда, — указал в противоположную сторону Даня. — У меня в другом вагоне место. В плацкарте, получается, — печально подытожил он.       Фил в очередной раз мысленно обругал Татарина, который зажмотился и не удосужился купить брату место в купе, зато вчера выжрал на пару с Космосом две бутылки дорогущего коньяка.       — Пошли с нами. Нехер в плацкарте жопу морозить.       — А если придет четвертый, кто купил билет?       — Не придет. Кос все четыре места выкупил.       — Ладно. Я сейчас, — подросток быстрым шагом направился в другой конец вагона.       — Пятнадцать-восемнадцать места, слышишь? — крикнул ему вслед Фил.       — Слышу-слышу!       Валера брел по коридору, поглядывая в окно на пейзажи культурной столицы. Европейская архитектура и атмосфера, пропитавшая улицы бывшего Петрограда, разумеется, радовали глаз и дух, но Валера скучал по урбанистическим видам родной Москвы. Пусть даже в гетто-районах с фабричными дымящими трубами, с разваливающимися аварийными пятиэтажками, с расписанными граффити гаражами и с дорогами, что иссеченными выбоинами, как решето.       В теплом купе пребывающий в блаженстве Космос наконец принял горизонтальное положение, а Витя заботливо расстилал третий комплект белья на верхней полке.       — Падай, Теофила. Хотя нет, подожди, — парень развернулся к другу с деловым видом: — На цу-е-фа.       Фил победил во второй схватке, порезав ножницами бумагу, и в два счета забрался на верхнюю полку.       — Даже так? А я думал, мы за нижнюю боремся, — Витя улегся на спину, утопая головой в мягкой подушке, набитой гусиным пухом.       — Скоро Рождество, великий праздник, — бурчал сонный Космос. — А у меня друзья — гондоны.       — Слышь! — Фил кинул в него подушку и парень, хрюкнув, подскочил на месте.       — Я святой человек, между прочим! За три дня до Рождества родился.       — Святой? Да тебе специально три дня даются, чтоб ты успел протрезветь, морда пьяная, — засмеялся Витя и тоже запустил в друга подушкой.       — Богохульники, — парень с любовью уложил три подушки и со счастливой улыбкой развалился на них, игнорируя недовольные возгласы друзей.       — Фил, где мелкого потерял? В детскую комнату сдал?       — Пчёл, хорош, — пробурчал Валера, развешивая влажную от дождя куртку.       — Слава богу его тут нет.       — Космос! Не барагозь.       — Валер, да я выпить не смогу, когда ребенок смотрит! — шептал Холмогоров, возмущенно тараща на друга синие глаза.       — Тогда надо его примотать к тебе скотчем.       — Он странный. И разговаривает, как робот, — Витя передразнил ломающийся бас подростка.       — Проповедями!       — Да хорош вам! При живом брате пацан нахер никому не нужен. Пусть хоть с нами побудет.       Фил наконец отвернулся от окна и увидел, что в дверях стоял Данила, растеряно переводя взгляд с одного парня на другого. В руках он еле удерживал четыре стакана с кипятком и плавающими в них чайными пакетиками. Он робко переминался с ноги на ногу, чувствуя, что здесь никто не ждал и не хотел его появления.       — Вы же чай хотели, — едва слышно произнес парнишка.       Пчёлкин с Космосом переглянулись и совершенно по-хамски загоготали.       — Малой, вот какой чай пьют большие дяди, — Витя достал из дорожной сумки Космоса коньяк и гордо водрузил его стол. — Тебе такой пока рано. Ты свой попей.       Даня спрятал глаза в пол, так и не решившись переступить порог купе. Фил спрыгнул с верхней полки и взял из его рук стаканы.       — Хватит бухать. Сегодня чай пьем. Нормальный чай! — уточнил он, перебив пытающегося перечить Космоса.       Валера поставил кружки на стол и стащил с Данилы рюкзак, кидая его на вторую верхнюю полку.       — Располагайся. Есть хочешь?       — Нет. Пойду покурю, — буркнул мрачный подросток, чувствовавший себя лишним, и закрыл за собой дверь.       — Довольны? — Фил смерил друзей, попрятавших глаза в пол, строгим взглядом. Почему-то он вспомнил себя первоклашку, на которого двое наглых глупых мальчиков с первой парты натравили полкласса.       — Арина Родионовна, — подавляя глупый смешок и улыбку, прошептал ни в чем не раскаявшийся Витя.       — Девяностокилограммовая нянька, — добавил Космос, довольно, но абсолютно не благодарно прихлебывая горячий чай.       Боксер вышел в коридор, раздражено хлопнув дверью, и отправился в тамбур. Он поймал себя на мысли, что всю жизнь только и делает, что нянчится с этими придурками, так что чувство, которое он испытывал по отношению к мальцу, новым не казалось. А еще на миллисекунду он предположил: Саньку так легко отпустил, возможно, благодаря появлению пацаненка, но сам себя уверил, что эти события никак не связаны между собой.       Данила в наушниках понуро смотрел в окно, держа между пальцев тлеющую сигарету. Фил встал рядом с подростком, выхватил цигарку и затушил ее в видавшей виды консервной банке, выполняющей роль пепельницы. Мальчик недовольно закатил глаза и снял наушники.       — Что слушаешь?       — Наутилус, «Матерь Богов», — Данила протянул парню наушник и нажал кнопку на плеере:       …Это город убийц, город шлюх и воров       Существует, покуда мы верим в него.       А откроем глаза — и его уже нет,       И мы снова стоим у начала веков…       Фил вернул наушник. Он привык к другой музыке. В машине у Космоса играют только веселые забугорные песни, а этот текст слишком мрачный и агрессивный. Стало понятно, почему школьник вечно хмурый ходит.       — Слышь, а у тебя девушка есть? — с глупой, но осторожной ухмылкой поинтересовался Данила.       — Нет.       — Может, нравится кто? — не унимался любопытный школьник.       Фил рассмеялся и восхищаясь находчивостью собеседника замотал головой. Почему находясь рядом с мелким, он как будто меняется с ним возрастом?       — Ну как тебе каникулы, пионер? Понравилось в Ленинграде?       — Я бы лучше в горы уехал, чем в городе вашем вонючем сидеть, — пробасил Даня. — Вот брат говорит, город — сила. А здесь слабые все.       — Город — это злая сила. Он засасывает. И только сильный может выкарабкаться.       — Получается, сильный приезжает и становится слабым?       — Город забирает силу, — угрюмо ответил Фил. Общение со школьником шло ему на пользу: хотелось философствовать, а под коркой мозга поселялись сотни новых вопросов. Самое приятное, что с ним Валера не боялся рассуждать о глобальном и вечном. Данила не поднимал его мнение на смех, не сопровождал серьезный разговор дурацкими шуточками, давал выговориться и внимательно слушал.       — А ты?       Фил вопросительно посмотрел на Багрова.       — Ты уже пропал? — уточнил Даня.       Боксер смотрел в умные глаза напротив. Мысленно он подтвердил предположение, но промолчал. А мудрому подростку ответы вслух не нужны — он понимал Валеру без слов.       — Вот и брат мой здесь пропал. А он мне вместо отца был. На рыбалку всегда с собой брал. У тебя есть отец?       — Нет. Я сирота.       Подросток хотел что-то сказать, но не смог подобрать нужных слов. А, возможно, понял, что они в этой ситуации излишни.       — А знаешь такое стихотворение?       — Какое еще стихотворение?       — Я узнал, что у меня есть огромная семья. И тропинка, и лесок, в поле каждый колосок. Речка, небо голубое — это все мое, родное. Это Родина моя, всех люблю на свете я.       — К чему ты это?       — Необязательно иметь семью, чтобы у тебя было, ради чего жить.       Валера долго смотрел в небесно-голубые глаза, на это безмятежное, добродушное лицо. Как Данила умудрялся из хмурого подростка превращаться в светлого паренька? Фил в очередной раз удивился мозговитому школьнику и широко улыбнулся:       — Напомни, сколько тебе лет.       — Это фраза твоя коронная или у тебя Альцгеймер?       — Хуже — Паркинсона.

***

      Поезд наконец прибыл в Москву и остановился на станции железнодорожного вокзала, набирая новых пассажиров, направляющихся дальше, в Сибирь. Витя и Космос спешно, несерьезно пожали руку Данилы и в обнимку, с счастливым криком спрыгнули на перрон.       — Слышь, малой, никакая тварь тебя не обижает? — спросил Валера, застегивая куртку. Его ждала суровая московская метель и мороз, которые не сравнятся с ленинградским дождиком.       Даня отрицательно помотал головой.       — Если обидит — мне скажешь. Береги себя, — Фил с теплой улыбкой крепко пожал ладонь паренька, удерживаясь от того, чтобы не приобнять его, и спустился на родной, московский асфальт. Он смотрел на одинокого мальчишку в огромной мешковатой куртке с перрона.       — Мы еще когда-нибудь увидимся?       — Подрастешь — заберу тебя в Москву. А если увижу тебя с… кхм, с тем самым, — озираясь на прохаживающихся рядом милицейских, притих Фил, — выкину с балкона.       — Меня или то самое?       — И тебя, и то самое.       Толстая женщина-проводник грубо оттолкнула паренька от выхода и закрыла двери. Поезд тронулся. Даня появился в окне и странно посмотрел на старшего товарища: словно дразнясь, он продемонстрировал две сбереженных самокрутки и улыбнулся невинной довольной улыбочкой, зная, что руки боксера уже до него не дотянутся. Валера рассмеялся, дивясь наглости школьника, и показал ему на прощание кулак.       — Фил, ты усыновить его собрался или в чем дело? — ляпнул Космос. Спустя пару секунд он осознал, что сказал, округлив глаза. Витя смотрел на него, как на идиота, боясь, что такой юмор обидит их друга, выросшего в приюте.       — Да прикольный же пацаненок. Ну что вы привязались к нему?       — Да нет, дружище. Походу, это ты к нему привязался, — улыбнулся Пчёлкин, притягивая друзей за шеи.       Ребята смотрели на удаляющийся поезд. На ледяном вокзале душу согревала лишь одна мысль: они дома.

***

      Фил отворил пошарпанную металлическую дверь: одинокая лампочка все так же предательски мигала, а около кладовки, в правом верхнем углу, снова отклеился уголок обоев. Из ванной доносились ритмичные звуки падающих капель, с кухни несло чем-то горелым. Дом, родимый дом!..       У Титовых, родственников Саши, у которых ребята «гостили», было все с точностью да наоборот. Тетя Лариса, сестра Татьяны Николаевны, с невесткой Светой пекли каждый вечер ароматные пироги и сладкие булочки. Дядя Толя с сыном Олегом своими золотыми руками самостоятельно отремонтировали всю квартиру. А на плечах годовалой внучки Насти лежал груз ответственности за погоду в доме — она наполняла каждую комнату особенной энергией тепла и уюта. Фил обожал с ней сюсюкаться, а она любила сюсюкаться с ним и хватать любопытного дядю за переломанный боксерский нос с благородной горбинкой. Титовы были живым воплощением идеальной любящей семьи из мечтаний Валеры. Жили они без излишеств, зато счастливо: на честные зарплаты учительницы и водителя автобуса и стипендии двух поженившихся студентов-аспирантов.       Парень осторожно закрыл дверь, удивляясь абсолютной тишине, царящей в пространстве. Как правило, в это время дядя Рома, поглотивший боярышник, разумеется, строго в медицинских целях, смотрел новости по старенькому телевизору и страшно ругался с дикторами, убеждая их, что страна развалена, а, точнее, «просрана». Или Машка скандалила со своим хахалем Гошей, требуя от него устроиться на нормальную работу и свозить ее в конце-то концов на море. Для пущей убедительности она применяла запрещенный прием «истерика без слез», а для мотивации использовала нетривиальные унижения и сравнения с предыдущими ухажерами. Только тетя Нина жила в коммуналке, как мышка, хотя, скорее, как тень той общительной жизнерадостной женщины, которая еще не успела похоронить сына-солдата.       Фил заглянул на кухню. На плите стояла небольшая алюминиевая кастрюлька с супом, похожим больше на кашу из макарон, и сковорода, накрытая плоской тарелкой. На столе — эмалированная миска, наполненная остывающими подгоревшими гренками. Никого. Все еще подозрительно тихо.       Валера прошел к своей комнате и, задержавшись в поиске нужного ключа, услышал женские голоса в соседствующих с ним хоромах дяди Ромы. Он заглянул в щелку между дверьми, выкрашенными в мерзкий грязно-белый цвет, пожелтевший со временем. Посреди комнаты стояла Машка с печальным, скорбным лицом и женщина в строгой официальной одежде.       Фил поспешил зайти к себе, не собираясь лезть не в свое дело. Он закинул рюкзак на стол и плюхнулся на кровать, которая торжественно поприветствовала его мерзким скрипом и выпрыгивающими из матраса пружинками. Потолок сверху все так же давил и раздражал новыми подтеками-приветами соседей сверху. Из щелей, меж старых деревянных окон, сквозил ледяной воздух, за окном выла метель. Боксер краем глаза заметил под столом огромную коробку, наполненную физическим эквивалентом его труда и побед на ринге (кубки, медали, грамоты) и представил, как, сидя в беседке с пацанами, поджигает ее и предает земле все свои заслуги перед отечественным спортом.       Чем же ему теперь заниматься и зарабатывать на жизнь? Продолжать перебиваться подработкой грузчиком? И плевать, что значок мастера спорта намекает, что он был рожден для чего-то большего?       Из прихожей раздались звуки закрывающихся засовов на входной двери. Через несколько мгновений — стук в дверь Валеры. Парень устало прикрыл глаза. Он только приехал и не готов вписываться в какие-то авантюры, которые придумали хитрые Машка и дядя Рома, в надежде все же получить хоть какую-то материальную поддержку от государства.       Парень открыл дверь. Перед ним стояла Мария, правдоподобно скорбная и печальная. Она, актриса погорелого театра, пару раз в месяц разыгрывала перед канцелярскими крысами из администрации представление, а потом светилась триумфальным счастьем. Но сейчас… сейчас на ней не было лица. В руках девушка держала таинственный конверт.       — Привет, Валерик, — грустно произнесла соседка и Фил молча пригласил ее в комнату.       — Что с тобой? С Гошей поругались?       — Ты как уехал, мы себе места не находили с теть Ниной. Менты сюда заваливались, допрашивали. Тетя Нина думала, тебя посадят, и нитроглицерин пачками глотала, — смотря в пустоту делилась блондинка.       — Я же объяснял, я не виновен.       — Я верю. Мы все это знаем. Тренер тебя искал. Вот, держи, — она вручила парню загадочный конверт. — Просил передать.       Филу молниеносно стало дико стыдно за мысли о сожжении всех наград, ведь в каждой победе была львиная доля Льва Леонидовича, заслуженного тренера СССР, который более десяти лет воспитывал юного боксера, предрекая ему славное будущее. Его мечтой было увидеть Валеру с золотой медалью на пьедестале летних олимпийских игр, которые будут проходить в девяносто втором году в Барселоне, но, к сожалению, парень не оправдал его надежд и даже не мог с уверенность сказать, хватит ли ему когда-либо смелости попасться тренеру на глаза. А уж посмотреть в них — тем более.       — Как там Ленинград? — уныло поинтересовалась девушка, словно откладывая важный разговор на «потом».       — Мокро, холодно, но красиво, — кратко описал путешествие Валера. — Машка, что случилось? Я же вижу, что-то произошло. Гоша избил? Я его прямо сейчас отмудохую!       — Да ты что, не надо! На новый год… — блондинка запнулась. Губы затряслись и девушка закрыла лицо руками.       — Успокойся, — Валера терялся при виде женских слез, поэтому не нашел ничего лучше, чем погладить соседку по голове.       — Мы на новый год ушли с Гошкой к его друзьям. Я еще так идти не хотела, как чувствовала, представляешь? Теть Нина вниз спустилась, к баб Любе. А дядь Рома позвал своих отмечать. В обед пришли… — она громко всхлипнула. Фил настороженно слушал, сжимая кулаки. — Пришли, а у него дверь нараспашку. Зашли, а он в крови весь. Двадцать ножевых!       Фил закрыл глаза, закипая от ярости и очередной несправедливости. Сколько раз он просил этого старого дурака не звать к себе алкашей. Сколько раз вступался за него, когда его неоднократно хотели прирезать осмелевшие собутыльники, которым синька становилась дороже любых моральных принципов.       — Нашли их?       — Нашли. Бомж, два алкаша из соседней общаги и шофер какой-то. Уже судимый.       Валера в свете последних событий, а именно после рассказа Космоса о бесчинствах продажной милиции и ситуации с другом Иншакова, сомневался в корректности поиска при историях молниеносного задержания убийц.       — Ненавижу эту квартиру, — роняя слезы, прошептала Маша.       Парень молчал и поглаживал плечо девушки. Он вспоминал заразительный свистящий смех дяди Ромы, его полные грязного мата пьяные крики во время просмотра новостей и его доброе сердце. Живя на копейки после сокращения по инвалидности, он с первых дней знакомства пытался накормить детдомовца или хотя бы напоить чаем. Мужчина знал имена его друзей, заступался за них перед сварливой тетей Ниной, которую раздражали захаживающие к ним в любое время дня и ночи ребята. Он даже пару раз давал парню любовные советы, считая, что с женщинами нужно быть мягким и уступчивым. И вот какие-то скоты убили его, обменяв жизнь доброго человека на чекушку водки.       — У него же никого не было, в наследство вступать некому. Эта сучка рыжая с администрации сказала, что через полгода комната перейдет в собственность муниципалитета. Еще ходила с такой рожей довольной. Как треснула бы!       — Да им плевать. Мы все для них — запись в реестре. Вычеркнули — перелистнули, — угрюмо отозвался парень.       В комнату зашла мрачнее обычного тетя Нина. Она как-то по-семейному чмокнула Валеру в макушку и села рядом с ним на кровать. В руках она держала миску с гренками, протягивая ее молодым людям. Фил помотал головой, смотря пустым взглядом в стену.       — Не лезет, теть Нин, не обижайся, — мрачно отозвалась Машка, размазывая тушь и слезы по лицу.       — Комната еще остыть не успела, а они подселить уже кого-то хотят, — нервно вгрызаясь в хлеб, ругалась женщина. — Суки, Сталина на них нет. Не поверила бы, что при коммунистах такой беспорядок в стране будет!       — Ну полгода еще точно не подселят. Гошенька!       Раздались глухие удары кулака по входной двери, и Маша побежала открывать сожителю, который вечно ленился брать с собой ключи.       — Слава Богу, ты вернулся, — женщина похлопала Валеру по спине и направилась к двери. — Я лапшичку постную сварила, будешь?       — Нет. Спасибо, теть Нин, — через силу улыбнулся парень.       — Как знаешь, — прошептала женщина и закрыла за собой дверь.       Фил остался один. Он вертел конверт в руках, на душе было больно и тревожно. Боксер, стойко перенесший за последние несколько месяцев слишком много ударов судьбы, не был готов к очередной порции новостей. Он испытывал некое дежавю: кажется, совсем недавно парень получил приказ из ЦС об отстранении и так же трусливо тянул время, откладывая неприятный момент ознакомления с мерой пресечения. Но это же не администрация спортсовета ему теперь пишет, а Лев Леонидович — справедливый, в меру строгий, в меру добрый, но всегда крайне понимающий. Для Валеры он был настоящим примером с детства: мужчина заменил ему не отца, а, скорее, дедушку в связи с достаточно солидным возрастом. Его советы, мнение и житейский опыт всегда были в авторитете у молодого спортсмена. Тренер относился к нему без поблажек, без чувства сожаления или снисхождения, чем еще больше вызывал у ребенка уважение и доверие.       Парень неохотно начал надрывать конверт, в комнате дяди Ромы громко затрещал телефон. Фил по привычке ждал, как смешно заматерится сосед, но кроме дребезжащего звона ничего не было слышно. Он вышел в коридор. Тетя Нина выглядывала из своей комнаты и крестилась. Валера подождал еще один звонок и все-таки осмелился зайти в комнату погибшего.       Несмотря на то, что вся коммуналка плохо отапливалась, здесь было особенно холодно, до мурашек. Фил оглядел опустевшее пространство. Скомканный плед, бардак, пыльные полки, пустые бутылки пшеничной водки и две неразлучные миски, с семечками и шелухой, на подоконнике — все, как обычно, на своих местах. Только на протертом светло-коричневом диване виднелись темные засохшие капли крови. Валера не был силен в религиозных вещах, но, видимо, соседки не рискнули прибраться в комнате, выдерживая строгий, сам собой разумеющийся наказ на ближайшие сорок дней.       — Алло.       — Добрый вечер. Могу услышать Валерия Филатова? — раздался интеллигентный голос с того конца провода.       Парень мысленно перебрал десяток предположений, кому принадлежит знакомый голос. Даже мелькнула фантастическая теория, будто Ходыкин воскрес и снова умер, лишь бы в очередной раз подставить боксера.       — Слушаю.       — Валера? Не узнал, богатым будешь.       — Вы тоже.       С той стороны рассмеялись:       — Валер, это я, Саша.       Парень нахмурил брови: это голос не Белого.       — Александр Иншаков, — как будто услышав сомнения, уточнил каскадер.       — Рад Вас слышать, — обрадовался Фил. — С прошедшим и наступающим.       — Взаимно. Ну мы без тебя никуда, соколик! Помощь твоя нужна. В этот раз в павильоне снимать будем, обещаю, — посмеиваясь сообщил мужчина.       — С Вами хоть на Останкинской башне.       — Мыслишь в верном направлении. Завтра в «Останкино» сможешь подъехать?       Валера сам себе не верил, что ему повторно поступило предложение от Иншакова. Какая разница, мелькнет в кадре только его кулак или войдет в метр полная сцена драки с его участием. Так или иначе он пребывал в дичайшем восторге просто присутствуя на съемочной площадке, на которой, как в муравейнике, каждый член команды выполнял по максимуму свою функцию, вкладываясь в коллективное детище.       — Конечно!       — Я знал, что на тебя можно положиться. Завтра, в два. Ванька тебя на входе встретит, пропуск выдаст. Надеюсь, в этот раз без допросов обойдемся, — по-доброму посмеялся каскадер.       — Спасибо Вам.       — До завтра.       Парень положил трубку, продолжая улыбаться. Неужели фильмы всегда снимают вот так, впопыхах? Или понимающий Иншаков намеренно подкидывает ему возможность заработать денег, прикрываясь версией нехватки каскадеров?       Фил вернулся в свои владения, на кровати лежал надорванный конверт. Парень заставлял себя прочитать письмо чисто из-за уважения к тренеру. Он уже все решил: даже если в «Олимпии» будут готовы принять его и увесить медалями, боксер принципиально больше никогда не переступит порог этого здания. Если судьба сейчас предоставляет ему выбор, то Валера уже давно его сделал. В душе было отторжение ко всему, что связано с его спортивным прошлым — парня буквально лишили мечты. Больно и обидно было идти мимо знакомого спортивного комплекса, зная, что, по мнению комитета, он является предателем и лгуном. Хотелось в зал, к груше и снарядам, к ребятам, соревноваться, выигрывать, развиваться, радовать тренера, отстаивать честь команды и города, возможно, когда-то и страны.       Валера, здравствуй!       Очень жаль, что ты не выходишь на связь. Хочу, чтобы ты знал. Я с самого начала не верил в ту ложь, в которой тебя обвиняли, и боролся за тебя до последнего. Ты не способен врать, тем более не способен убить.       Я обсуждал результаты томографии с Павлом Тимофеевичем. Он уверен, что за год твое состояние не могло из идеального превратиться в такое, в каком заверял комитет Ходыкин. Когда его убили, я заступался за тебя и давал показания в дежурной части — меня прогоняли и не слушали. После признания Самойлова я убедился, что в очередной раз не ошибся в тебе. Вчера я подал третье ходатайство на повторное медицинское освидетельствование, уже на региональный уровень рассмотрения. Бог даст, летом тебе придет запрос. Ты вырос на моих глазах из забитого мальчика в настоящего мужчину, но позволь я все-таки дам тебе совет, пусть и в последний раз? Спасибо.       У меня для тебя очевидная вещь: не сдавайся. Не надо, нельзя сдаваться! Не сдавайся и помни, что в тебе есть огромная сила, которая находится под гнетом плохих людей лишь потому, что мы, люди, не можем осознать, на сколько, действительно, сильны. Все, что нужно для торжества зла — это бездействие добрых людей. Поэтому бездействовать не надо!       До свидания.       С уважением, Лев Леонидович Соколовский.       Валера вспомнил интонацию и выражение лица, с которой тренер произносил похожую вдохновляющую речь, когда мальчик хныкал после проигрыша на первом серьезном соревновании. Мужчина твердо, зажигая в сердце пламя, смотрел в глаза боготворящему его ученика, а потом вдруг смягчился и расплылся в доброй, шаловливо-мальчишеской улыбке.       Фил дважды перечитал письмо и бережно убрал конверт в ящик стола, в котором хранились документы. В бумажках лежало удостоверение мастера спорта и значок об этом же отличии. Парень грустно покрутил его в руке, а потом со злостью сжал в кулаке. Он приоткрыл окно и занес руку с желанием избавиться от него навсегда, но что-то его остановило. В голове пронеслись, как кадры кинопленки, моменты с тем, как Валера бинтовал свои еще детские ручки с разбитыми кровящими костяшками, кричал на грушу, выплескивая эмоции и обиды, ведь бокс для него стал не только спортом, но и психологической терапией. Подаренные тренером красные боксерские перчатки. Вылетающая изо рта от мощного удара капа со сгустками крови. Болеющие в зале Сашка, Космос и Витя. Эмоции от побед, вручение первых медалей, желание бороться, не сдаваться, выгрызать первенство. Трудолюбие, упорство, воля, непреклонность — все это символизировал маленький кусок тяжелого серебристого металла.       Фил вдохнул морозный воздух и закрыл окно. Он прицепил значок к растянутому свитеру, лег на кровать. Парень долго вспоминал свою прошлую жизнь и под утро уснул, расслабив кулаки.