Дети подземелья

май 1991-го...

      Вася Васильевич изрядно утомил всех присутствующих своим нудным докладом о сотрудниках, партнерах и незаконченных делах Лапшина. На похмельный мозг его скучные россказни влияли пагубно — хотелось замертво впасть в зимнюю спячку прямо посреди цветущего мая.       Белый практически дремал на своем царском троне под усыпляющий бубнеж. Он развалился в кресле, поддерживая голову кулаком, и с усилием поднимал зашторивающиеся веки. Неудивительно, ведь ночь Саша провел на свежем воздухе: они с Фариком до рассвета рассекали на лошадях по Московским улицам. А утром ему пришлось экстренно встретиться с безымянным партнером Артура. Подробностями не поделился — по его словам, это было заурядное дельце не особой важности. Странно, ведь бизнес-встречи обычно не назначают в пять утра и из-за них не отменяют проводы армейских друзей в аэропорт. Саша что-то не договаривал. Впрочем, не в первый и, наверное, далеко не в последний раз.       Витя сидел на углу стола, болтая в рюмке жидкостью коньячного цвета. Он единственный, кто хотя бы старался сосредоточиться и внимательно слушать не затыкающегося Хлебникова, в котором от нескольких порций алкоголя проснулся оратор. Вася Васильевич с упоением рассказывал о финансовой составляющей «Курс-Инвеста».       Космос лениво развалился на диване. Несмотря на то, что он провел ночь, будя всех соседей Холмогоровых своим раскатистым храпом, парень не стесняясь зевал во весь рот. Примерно с таким же сонным настроением он отсиживал отмерянные школьным звонком сорок пять минут на истории и биологии, а на военном деле вообще без зазрения совести уходил дремать за последней партой.       Хлебников, в запотевших от паров алкоголя очках, смачно плюнул на пальцы и перелистнул очередную страницу толстой папки с бумагами.       — Так, уставный капитал обсудили. Теперь о дебиторке Вам расскажу, Александр Николаевич. Итак..       Саша застонал и хлопнул себя ладонью по лбу.       Фил подскочил. Терпение лопнуло. Как можно сидеть в душном кабинете с душным Васей Васильевичем, когда она там, совсем рядом?       — Кос, пошли перекурим.       — Что? Ты ж не куришь.              Валера сердито сжал челюсть и глазами высказал искренне удивленному товарищу все, что о нем думает. Космос. Глупая двухметровая детина.       — Ноги затекли. Пошли! — практически сквозь зубы прошипел Фил.       Космос медленно встал, потянулся и неторопливо пошагал к двери. Прям как его манерный кот Лис, который ленивой, вальяжной походкой ступал к миске с едой после утреннего пробуждения.       Тоскующая от безделья Людочка листала модный журнал. Услышав шаги и скрип открывающейся двери, она слегка встрепенулась, но, увидев, что это безобидные Валера и Космос, заметно расслабилась.       — Скука смертная, — заявил Космос и расцвел своей самой обаятельной улыбкой. Он оперся локтями о тумбу, разделяющую их с прекрасной Людмилой. — И бубнит, и бубнит, и бубнит, и бубнит!       Подкрашенные нежно-розовой помадой губки секретарши дрогнули в едва заметной усмешке.       — Слышь, жвачку дай.       — Теофила, ты что, целоваться удумал?       Тяжелый взгляд из-под бровей.       — Да на, на! Господи-Боже. Зверь! — жаловался небесам Космос, выворачивая наизнанку карманы.       — Я отойду. У меня важное совещание, — Фил ухмыльнулся и быстрым шагом направился в архив.       — Стой! Куда?! А перекур?       — Так я ж не курю, Кос, — бросил Валера из-за плеча и оставил наедине робеющую друг перед другом парочку.       Чем ближе была заветная дверь, тем чаще билось сердце. Парень заглянул в архив.       Она сидела прямо на полу у дальнего стеллажа, обложившись сшивами, и перекладывала из них бумаги по папкам. Волосы забраны наверх в смешной, небрежный пучок, из которого в разные стороны повылезали непокорные пряди. В ушах наушники.       Фил тихонько подкрался сзади. Несмотря на внушительную мышечную массу, он перемещался быстро и бесшумно, как искусный ниндзя. Привычка из прошлой жизни — парить над рингом. Парень потянул за проводок и аккуратно вынул один наушник. Девушка вздрогнула всем телом.       — Ты с ума сошел?! — она легонько ударила его папкой по коленке. — Так и кони двинуть можно!       — Да ладно тебе. Ты же бесстрашная амазонка.       — Ха-ха, очень смешно.       Довольный своим эффектным появлением Фил уселся напротив Тамары. Игривая ухмылка не сходила с его лица.       — Весело тебе? А меня чуть кондратий не хватил!       Парень попытался подтянуть под себя ноги, но задел папку, из которой ворохом вылетели документы.       — Аккуратней!       Она потянулась за бумажками. Пушистые ресницы, мягко подрагивающие на ее щечках, сводили с ума. Фил решил, что нужно срочно переключить свое внимание, пока он не поддался искушению и не наломал дров. С ней нужно быть осторожным и деликатным, как на тонком льду.       — Что слушаешь? — парень посмотрел на свободный наушник. — Можно?       Кивнула.       … над городом — желтый дым,       Городу две тысячи лет,       Прожитых под светом       Звезды по имени Солнце.       И две тысячи лет — война.       Война без особых причин.       Война — дело молодых,       Лекарство против морщин.       Красная, красная кровь —       Через час уже просто земля.       Через два на ней цветы и трава.       Через три она снова жива.       И согрета лучами       Звезды по имени Солнце.       — Цой жив? — Валера, улыбаясь, вернул наушник.       — Бессмертен! — девушка выключила плеер и отложила его в сторону. — Помяни мое слово. Его будут слушать и через двадцать, и через тридцать лет. Твои дети будут петь его песни. Легендарный музыкант. Культовый! Голос поколения.       — Тебя твой парень к Цою не ревнует? — Фил лукавыми глазами уставился на Тамару.       — Нет, — она с равнодушным лицом прислонилась спиной к тумбе. — У нас доверительные отношения. Я же его к Памеле Андерсон не ревную.       Нахальная улыбка с лица Валеры перекочевала на лицо Тамары. Он облегченно выдохнул. Опять сарказм. Вроде бы. Надо уточнить.       — А к кому ревнуешь?       — Это допрос?       — Нет. Просто интересуюсь.       Улыбается. Конечно же, сообразила, что он пытается выклянчить прямой ответ на свой криво поставленный вопрос.       — Интересуешься, есть ли у меня парень?       Изогнула бровь и сверлит глазами. Не хочет покидать пост главного прокурора. Зато хочет, чтобы Фил играл по ее правилам. Ну уж нет. Пора проявить спортивный характер и волю к победе.       — Интересуюсь, не ревнует ли он тебя к Цою. Я бы ревновал.       — Ревность — плохое чувство. Это понятие вне логики.       — Любовь разве про логику?       — А ревность разве про любовь? Ревновать — это любить так, как будто ненавидишь.       — Ревновать — это охранять свое счастье.       — Хм. Интересная мысль.       Лиса. Юлит, плутает. Наслаждается игрой. Флиртует? Она должна ответить.       — Так и все же. Не ревнует?       — Я имею право сохранять молчание.       — Так мы не в суде. Просто общаемся.       — А тебя твоя девушка не ревнует?       Ей не все равно. Отдаленно напоминающее чувство победы ощущение приятно защемило в груди.       — К кому?       — Да хоть к друзьям твоим. Интересная компашка. Один звездочет ваш чего стоит.       — Звездочет?       — Ну, вы его «Космосом» называете. Кличка такая?       — Нет, настоящее имя. Греческое, вроде.       — Ничего себе. А как же тогда зовут того смазливого? Ибрагим?       Слова о том, что Тамара считает Пчёлкина симпатичным, отозвались внутри чем-то гадким, колким и холодным. Маленьким, вредным, жадным ребенком, обиженно надувшимся, как мышь на крупу. «Ревновать — это охранять свое счастье».       — Витя его зовут.       — М-да. Ибрагим ему больше подходит.       — Вообще, он пацан неплохой.       — Угу. Только ссытся и глухой. Козел ваш Витя, вот кто он.       Оказывается, у Тамары с Космосом гораздо больше общего, чем казалось на первый взгляд. Случай, действительно, уникальный: она, наверное, единственная девушка на планете, которая между закадычными друзьями предпочла не обольстителя Пчёлкина, а дурилу Космоса. Ревнивый внутренний ребенок недовольно сложил руки на груди и требовательно затопал ногой. Но почему-то к Косу чувство ревности или соперничества было не применимо. Между Тамарой и Космосом могла получиться отличная дружба и только. Как у брата с сестрой. Кокетства, флирта и любовной химии в их общении Фил не заметил.       — Вообще, ваша компашка похожа на черепашек-ниндзя.       Валера рассмеялся. В школе их прозвали «мушкетерами». Саша называл «опричниками». Но такого сравнения Фил еще не слышал.       — Чем же?       — Ибрагим — это самый настоящий Рафаэль, в красной повязке. Вспыльчивый, подозрительный. Везде свой нос сует.       — Та-ак.       — Звездочет — Микеланджело. В оранжевой. Веселый, беззаботный. Вечное дитя! Майки обожает пиццу, ненавидит тренироваться, смотрит всякую чушь по телеку. Не знаю, похож ли он в этом на звездочета, но он мой самый любимый!       — Ты даже не представляешь, на сколько похож.       — Едем дальше. Этот ваш деловой — Леонардо. Раз вы его выбрали лидером, значит есть за что. Леонардо справедливый и рассудительный. В синей повязке.       — А я кто?       — Получается, Донателло. Самый близкий брат Леонардо. Мускулистый ботаник-ниндзя. Но я не думаю, что ты ботаник.       — То есть я тупой?       — Пока не уверена, — хитро улыбнулась и быстро продолжила. — Донателло умный, но невезучий. Вечно все роняет, ломает. Вокруг него все взрывается. А еще он предпочитает решать конфликты мирным путем. Он миротворец, редко выходит из себя. И повязка у него моего любимого цвета — фиолетового.       Как же ему не хотелось делить ее такую с кем-то другим. Такую прекрасную, искреннюю, с восторженными глазами рассказывающую про то, что она любит. Пусть со всеми остальными Тамара будет колючим ежиком. А он будет нежно прижимать ее к себе, и из защищающегося дикобраза она будет становится маленьким игривым котенком.       — Бедный твой парень. Еще и к черепахам ревновать приходится.       — А твоей несчастной девушке к кому, помимо Ибрагима, приходится тебя ревновать?       Фил пожал плечами.       — Мне некому петь дифирамбы. Цоя я не слушаю.       — А что слушаешь?       — То, что у звездочета в машине играет. Обычно это галимая попса.       — Я разочарована. Забудь, что я посмела сравнить его с самим Микеланджело.       — Ладно. Передам ему твое возмущение.       Тамара несколько изучающе на него посмотрела. Чуть прищурилась, склонив голову, и улыбнулась.       — Что?       — Ты знаешь, Донателло отличался от остальных. Как и ты. Вот чем вы с ним похожи.       — Ты о чем?       — Ты не такой, как все. То есть.. — засмущалась, щеки вспыхнули румянцем. — В смысле, ты не такой, как они. Я про Звездочета, Ибрагима. Ты другой.       — С чего ты взяла?       — Ну, хотя бы с того, что они в галстуках, а ты.. — она опустила глаза вниз. — А ты в кедах.       Фил смущенно улыбнулся.       — Они пришли делать бизнес. А ты пришел подстраховать друзей.       Какая проницательность. И все-таки на кого она больше похожа? На умного Пчёлкина или на болтливого Космоса?       — Я так понимаю, это все для тебя в новинку? — девушка обвела рукой пространство. — Деловые костюмы, совещания, офис, бумажки. Непривычно?       — Очень.       — Чувствуешь себя не на своем месте?       Озорной огонек ребячества в зеленых глазах погас. На его место пришла серьезность. Но не прагматичная, как у Вити. Другая, даже несколько печальная. Так смотрит Данила.       — Чувствую себя просто лишним. На чужом празднике жизни.       — Понимаю. Жизнь, вроде, прежняя, но все в ней, как будто бутафория. Иллюзия. Чего-то не хватает, — она перевела задумчивый взгляд в окно. Вертикальные жалюзи колыхал теплый, летний ветерок. — Не хватает чего-то важного. Но нет слов таких, чтобы описать чего.       — Ну да. Знаешь, мне тяжело посмотреть правде в глаза и сказать себе честно: «Я потерял себя». Все мое ушло на второй, третий, десятый план. Мир продолжает крутится, но почему-то совсем не вокруг меня. Я не в главных ролях в своем же сериале жизни. Я просто каскадер. Рискую собой ради чужой красивой картинки. А в глазах других людей я все тот же человек. Но все по-другому и как раньше уже никогда не будет. А я живу, но живу как-то странно. Как будто не живу, а.. как бы это сказать.       — Существуешь?       — Да!       — Хм. Су-ще-ству-ешь. Страшное слово, правда? А дальше, наверное, будет только хуже. Со временем мы превратимся в совершенно других людей. Кем так боялись стать в детстве. А ради чего такие жертвы? Ради кого?       — Люди, ради которых мы чем-то жертвуем, ни в чем не виноваты. Мы сами делаем свой выбор.       — Да, конечно. Это не значит, что эти люди плохие. Ты все так же можешь продолжать любить их. Заботиться о них. Просто твоя задача — любя их, перестать быть каскадером и стать главным актером своей жизни. Главным человеком своей жизни.       Что происходит? Как разговор о черепашках-ниндзя перешел в философичные рассуждения о смыслах, чувствах и взглядах на жизнь? За последние несколько минут Валера рассказал о себе больше, чем когда-либо в жизни. И все свои тайны, всю боль выложил, как карты, перед девушкой, которую видит в третий раз.       — Я верю, что однажды наступит день, не важно, в какое время года — в душе будет весна! Я буду идти по улице легкой походкой. Нет. Ты будешь идти по улице легкой походкой! И пофиг, будешь ты в наушниках или без, внутри тебя будет играть твоя любимая музыка. Ты будешь идти и улыбаться прохожим. Кто-то подумает, что ты спятил, а кто-то улыбнется в ответ. И ты вдруг совершенно неожиданно для себя поймешь, что ты живешь. Живешь, не существуешь! Ты здесь и ты сейчас. Ты счастлив. Не знаю, как описать это чувство. Надеюсь, ты меня понимаешь.       — Понимаю.       Оказывается, есть вещи куда интимнее секса. Обнаженное тело — ничто по сравнению с обнаженной душой. Пусть этот день, это мгновение никогда не заканчивается.       — Я уверена, ты скоро себя найдешь и засияешь. Я верю. И ты верь. Уговор?       Ее улыбка. Добрая, обнадеживающая, поддерживающая. Наверное, ради одной такой улыбки рыцари были готовы сражаться с огнедышащими драконами.       — Уговор.       — Поможешь мне Люде отнести вон те три папки? — она указала на огромные сшивы, стоящие на стеллаже над Филом.       — Конечно.       Молодые люди пошли в приемную. На весь коридор в есенинской манере мелодично басил поставленный бархатный голос.       — Подъезжая под Ижоры,       Я взглянул на небеса       И воспомнил ваши взоры,       Ваши..       — Синие глаза? — подсказывала Людочка, кокетливо улыбаясь чтецу.       — Но у тебя же серые, — на лице Космоса сияла виноватая, влюбленная ухмылка. Он закатал рукава рубашки и, грандиозно жестикулируя, декламировал стихи своей прелестной музе.       — А Александр Сергеевич захотел написать про синие.       Парень глупо посмеялся, покраснел от волнения и, снова размахивая руками, продолжил свое выступление. Фил и Тамара переглянулись. Кажется, голубки не замечали никого вокруг.       — Хоть я грустно очарован       Вашей девственной красой,       Хоть вампиром именован       Я в губернии Тверской,       Но колен моих пред вами       Преклонить я не посмел       И влюблёнными мольбами       Вас тревожить не хотел.       Блондинка пыталась скрыть довольную улыбку за выполнением ежедневной рутины. Она опустила глаза в планер и делала какие-то пометки. Хотя по хаотичному движению руки было понятно, что девушка просто рисует бессмысленные каракули. Сейчас ее голова была занята лишь синеглазым романтиком, а не корректировкой рабочего графика.       — Упиваясь неприятно       Хмелем светской суеты,       Позабуду, вероятно,       Ваши милые черты,       Легкий стан, движений стройность,       Осторожный разговор,       Эту скромную спокойность,       Хитрый смех и хитрый взор.       Люда взяла документы, лежащие у монитора, и степлер. Отделив половину, скрепила листы между собой и собиралась сделать это со второй частью, когда Космос вдруг накрыл ее изящные пальчики своими. Она растеряно глядела в его глаза. Расстояние между сладкой парочкой было ничтожно мало. Космос зашептал.       — Если ж нет… по прежню следу       В ваши мирные края       Через год опять заеду       И влюблюсь до ноября.       Затаившая дыхание Людочка, скорее, по инерции щелкнула степлером и громко взвизгнула.       — Ох ты ж ёлки-палки! Люда! Что случилось? — испуганно затараторил Космос. Он обхватил тонкое запястье секретарши и дул на ее пальчик.       — Все нормально. Немножко прищемила.       — Как же нормально?! Кожу содрала, не видишь? — он продолжал дуть на ее пальчик. — Это я виноват. Надо ранку обработать. Есть зеленка?       — Не надо, что Вы! Все хорошо, Космос.. Юрьевич, — на выдохе добавила девушка и смущенно отвела взгляд.       — Люд. Ну я же попросил. Можно просто по им..       — Что у вас тут происходит?!       Из кабинета вышел нахмуренный Пчёлкин, за ним показался зевающий Саша. Блондинка выдернула ладонь из рук покрасневшего Космоса.       — Людочка, краса моя. Ты чего пищала?       Она засуетилась, а Космос вообще отвернулся в другую сторону, чтобы не смотреть на ничего не понимающие лица товарищей. Будь в приемной на полу песок, он спрятал бы в нем голову, как страус, спасающийся от опасности.       — Бонни и Клайд, — прошептала Филу Тамара.       — Не. Они слишком сладенькие для Бонни и Клайда, — шепотом ответил Валера.              — Тогда шерочка с машерочкой.       — Идеально.       Продолжающий зевать Саша надел пиджак и взглянул на наручные часы.       — Опричники, ехать пора. Катал просил заглянуть. За казахов побазарить надо.       Из кабинета выполз пьяный в стельку Хлебников.       — Виктор Палыч, куда вы? Я же еще про активы недорассказал!       — Вася, ты не думал в учителя переквалифицироваться?       — Нет. А что?       — Вот и не вздумай, понял? Побереги детей. Побойся Бога! — Витя, даже не попрощавшись, стремглав ринулся на выход, подальше от надоевшего ему заместителя Лапшина.       — Вася, иди домой. Поспи, родной, отдохни, — Саша похлопал Хлебникова по груди и громко свистнул, привлекая внимание оставшихся друзей. — Фила! Погнали, брат.       Внутренний ребенок упал на пол и закатил истерику, рыдая крокодильими слезами. Валера посмотрел на Тамару.       — Пока, Донателло, — девушка нежно улыбалась. От колючек не осталось и следа.       — Увидимся.       Больше никаких вопросительных форм. Только утвердительная. Увидятся и ни один раз.       Уже в подъезде, на лестнице, на Валеру накинулся радостный Космос.       — Что, Теофила? Был пацан и нет пацана? — он приобнял друга.       — Чья бы мычала, Пушкин!       Окрыленный Космос побежал через три ступеньки вниз, напевая себе под нос что-то мелодичное-романтичное. Таким живым и светящимся его давно никто не видел.       Фил вышел на улицу. Саша курил у дверей и задумчиво улыбался.       — Это она?       — В каком смысле? — попытки скрыть счастливую улыбку не увенчались успехом. Ответ был на поверхности. Она. Та самая.       Саша по-доброму ухмыльнулся и молча пошел к линкольну. Ему было знакомо это чувство эйфории. Он испытал его тогда, в 89-ом, когда увидел Олю в окне соседнего дома и навсегда потерял голову.