Дети подземелья

август 1991-го..

      Над головой, словно стая голодных стервятников, кружили вороны. Говорят, они каркают к смерти. Но где, как не средь кладбищенских крестов, кричать этим мрачным птицам?       Люди, облаченные в черные одежды, потихоньку расходились. К автомобилям наперегонки спешили дальние родственники Фомы, которые мечтали поскорее отправиться в арендованное для поминок кафе. Там они будут строить кислые мины и произносить задушевные тосты, набивая животы кутьей и другим бесплатным угощением. Странный, конечно, ритуал, который самую малость обесценивает смерть — жрать, когда кусок в горло не лезет.       Марина, безутешная вдова, продолжала рыдать на плече у свекрови, а ее малышка, так и не дождавшаяся отца в тот роковой вечер, с опаской косилась в сторону могилы, засыпанной кучей земли. Понимала ли Маруська, кто там лежит? Гроб был закрытым — внутри находилось изуродованное тело.       В нескольких метрах от убитой горем семьи стоял Валера. Украдкой он поглядывал на трех женщин, сердца и жизни которых в одночасье были разбиты.       Он виноват. Он во всем виноват.       «Блять, да ни в чем ты не виноват, Шеф!» — как же хотелось услышать рядом нахальный голос, ставший таким родным. Фантазия играла злую, очень жестокую шутку: на мгновение показалось, что запахло мятной жвачкой, которую так любил Влад. По спине пробежал холодок, несмотря на августовскую жару.       Зимовцев Владислав Андреевич. 06.09.1971 - 19.08.1991.       Фил смотрел на мемориальную табличку, с которой ему навеки спокойно улыбался черно-белый Салага. Дурацкая фотография — сам на себя не похож: кучерявый какой-то, совсем юный, лет шестнадцати. Только взгляд не изменился — такой же пронзительный и печальный, но еще не в таких вселенских масштабах.       Какая тогда была жизнь у Влада и знал ли он, что предстоит пройти? У него был лучший друг, который через несколько лет попадет на бои в Раменском и погибнет в камере следственного изолятора. Были воспоминания о том, как отец зарезал в порыве ревности маму на глазах шестилетнего ребенка. Была ли в его жизни трепетная романтическая история, помнил ли он первый поцелуй и первую влюбленность или только страдал от зияющей дыры в душе, что никому так и не удалось залатать? Складывалось ощущение, что ему и вовсе были чужды все эти подростковые заботы, ведь парню так рано пришлось столкнуться с горем и жестокостью этого отвратительного мира. Возможно, именно по этой причине он так отчаянно хватался за все самое инфантильное, что в нем было — компенсировал отсутствие нормального детства.       Дурацкий снимок. Пришлось использовать увеличенное фото на документы — других, подтверждающих факт его существования, у Влада дома просто не нашлось.       Парнишка снимал квартиру в Ясенево, но каждый день мотался на другой конец города, к деду. Благодарность за сумки с продуктами, деньги и, в целом, за заботу и внимание он так и не услышал. Сварливого мужчину больше волновали новости по зомбоящику, чем разговоры по душам с родным человеком.       Когда Валера приехал к Петру Ивановичу, чтобы попросить нормальную фотографию для будущего надгробия, дед безразлично махнул рукой в сторону антресоли:       — Зинка там собирала что-то. Хочешь — поищи.       Зинаида Павловна, бабушка Влада, пока была жива, вела фотоальбом. Ей хотелось верить, что однажды их семья сядет за круглым столом и, как заведено у нормальных людей, будет пить чай, громко смеяться и вспоминать добрые моменты, рассматривая снимки. К сожалению, от семьи остался лишь брюзжащий, пьющий дед, который, к слову, даже не явился на похороны собственного внука.       Клаксон линкольна заставил Валеру отвлечься от размышлений. К подъехавшей машине Пчёлкин вел под руки плачущую Тамару. Грустно это признавать, но последние дни заботой Ланскую окружал не ее парень, а его друзья. Между влюбленными снова выросла стена, неприступная, как Великая Китайская.       Все это изначально было ошибкой. Нельзя было приближаться к ней, не зря она так сопротивлялась. Эти отношения не подарят девушке ничего хорошего, кроме постоянной опасности, нервов и слез. Но что делать, если отпустить ее теперь просто невозможно? Как выжечь из себя любовь? Как переступить через себя, чтобы перестать ее мучить?       С того жуткого дня, ставшего фатальным не только для Советского Союза, но и для жизни всех, связанных с бригадой Саши Белого, прошло пять дней. Общественный порядок будто бы вернулся на круги своя, но каждый прекрасно понимал, что это даже не затишье перед бурей, а финальный аккорд разрушения привычной формы жизни. Власть и народ делали вид, что все, как раньше, а вот Тома лицемерить не собиралась.       Фил выскочил из такси во дворе Цветного бульвара, когда Витя, Космос и Тамара уже около часа сидели в кабинете Белова. Саша еще не вернулся. Он был с Каталом, Воркутой и Алмазом, братвой среднего звена, у Гургена. Именно они и, конечно же, Его Высочество Антибиотик помогли вытащить Ланскую из чеченского плена.       Ее трясло. Девушка дрожала каждой клеточкой своего тела. На плечах пиджак Холмогорова, в руках пустая рюмка. В помещении пахло успокоительным, как в комнате у теть Нины. Рядом сидел Космос, склонив голову над сцепленными в замок пальцами. Витя курил у окна.       Открыв дверь, Валера сразу бросился к девушке. Жадным движением он прижал ее к себе, буквально мертвой хваткой, чтобы никогда больше не отпускать. Но наткнулся на что-то холодное и чужое. От нее веяло нескрываемым презрением, горькой обидой: Тома не расплакалась, не прижалась в ответ. Ее лицо не проявило ни единой эмоции, что пугало больше всего.       — Прости меня, — прошептал Фил, чувствуя, как разрастается барьер между ними. Как он теряет ее. Уже потерял.       Она отстранилась и брезгливо убрала от себя его руки.       — В тир ты ходишь? — голос ее задрожал, а глаза все же наполнились слезками. — Как долго ты планировал из меня идиотку делать?       Сегодня она узнала все. Узнала не только, что бригада занимается незаконным присвоением чужих активов, но и какими методами. И какая за это может последовать расплата.       — Кос, — тихо позвал друга Витя и указал взглядом на дверь.       — Нет! Останьтесь, — девушка схватила Космоса за рукав.       Ей была нужна поддержка или она хотела, чтобы ребята услышали этот малоприятный разговор и тоже сделали выводы?       — Получается, отец был прав? Ты мне врал все это время?       — Я не буду оправдываться.       — Не считаешь нужным?       Говорить бессмысленно. Она все для себя решила. В этот раз окончательно и бесповоротно, и уже никакими способами ее не удержать рядом. И это правильно. Не нужна ей такая жизнь — рядом с бандитом.       Валера попытался взять ее за руку, хотя бы в последний раз почувствовать ее нежность и тепло, но она выдернула пальцы и швырнула рюмку об пол. Осколки разлетелись по кабинету. Как символично: их чувства так же жестко разбились на тысячи кусков.       — Или ты заканчиваешь свою деятельность…       — Или что? — Фил неожиданно для друзей повысил голос. Космос потянул его за плечо, пытаясь утихомирить, но парень раздраженно оттолкнул его.       — А ты догадайся.       Валера отошел от кресла. Хотелось сломать кулаками стену, уничтожить, разрушить что-нибудь, но он сдержался. Сердце рвали на части. Одна половина твердила, что надо ее отпустить — с ним Тамара никогда не будет счастливой. Вторая хотела кинуться ей в ноги, целовать и умолять никогда не бросать его одного. Без нее он снова будет бесцельно существовать, как одинокий астронавт в темном, холодном космосе.       — Это такой у вас бизнес? — обратилась девушка к Холмогорову, виновато вжавшему шею в плечи. — Рассчитываетесь жизнями простых ребят?       — Обычно гринем, — буркнул Витя и махом осушил стопку коньяка.       Он сидел в кресле Белова и смотрел в окно. Думал ли он тогда, в 89-м, попав в команду Катала, что через два года руки его и душа будут вымазаны чужой кровью. На нем лежит ответственность за смерти. Он убивал, из-за него убивали. Все зашло слишком далеко. И выплыть из этого водоворота у них уже не получится. Какая-то страшная сила тянет их якорем на дно. Она нацепила на их лодыжки кандалы и приковала к себе. Сбежать не удастся. Проходной билет в безбедное будущее оказался приглашением в ад.       — Фил, скажи что-нибудь, — прошептал Космос.       — Мне нечего сказать.       Холмогоров, как и все, понимал: Томка права. Они давно пересекли черту дозволенного и ничем хорошим это не закончится. Это только начало, а дальше — больше: кровавее, страшнее, опаснее. Кто пострадает следующим? Когда его голову в мусорном пакете швырнут отцу под дверь? Они заключили сделку с дьяволом, пытаясь выяснить, что дороже: деньги или совесть.       Тамара прожигала взглядом спину Валеры. Бесполезно ждать объяснений — невозможно оправдать то, чем они занимаются. И невозможно оправдать ложь, которой он окружал ее несколько месяцев, с первого же дня.       — Как можно так жить? Как от вас детей рожать? — девушка встала с места и всматривалась в скорбные лица, словно к ней привели нашкодивших первоклашек. — Ваши жены обречены! Они будут бояться выйти на улицу, потому что в любой момент их так же могут запихнуть в машину и увезти к черту на кулички!       — Что за шум, а драки нет? — в кабинет вошел Саша, на ходу стаскивая пиджак. Первым делом он подошел к Валере и, притянув его к себе, похлопал по спине.              — Обсуждаем ваш бизнес, — сверкнула глазами в сторону спасителя Тома.       — А че такое? Работаем в штатном режиме, — бригадир подошел к своему месту. — Кыш.       Витя лениво поднялся с директорского кресла и пересел на подоконник. Саша занял свой трон.       Белов, как и обычно, строил из себя непобедимого воина, которого ничто не может сломить. Своим долгом он считал при любых обстоятельствах озарять путь других людей, даже если придется, как Данко, вынуть сердце из груди. Такова участь любого лидера.       Никто не знал, чего ему стоило вытащить Тамару из плена: он подписал собственной кровью контракт с петроградским Мефистофелем — с подлецом Антибиотиком. Саша чувствовал себя, как дикое животное, готовое отгрызть собственную лапу, лишь бы сбежать из ловушки, но виду не подавал.       — Валер, — позвала девушка, но он не обернулся. — Если ты не закончишь все это — мы не будем вместе. Выбирай.       Они не виделись все эти мучительно долгие пять дней. Фил не предпринял ничего: дорогая его сердцу девушка отдалялась, а он бездействовал. Зато каждый вечер, лежа в своей кровати, вертел в руках маленькую бархатную коробочку, что купил в Ялте на особый случай.       — Теперь ты меня понимаешь? — откуда ни возьмись, рядом появился Белов.              — Ты о чем?       — Нельзя к ним привязываться. Сегодня есть, а завтра уже нет. Вот такой расклад, — Саша поправил траурную ленту с венка у могилы Влада.              Белый всегда был добрым малым: умел сопереживать, помогать. Но за последние годы что-то в нем изменилось. Пацанская вспыльчивость стала надменной борзостью. Забота о друзьях превратилась в гордыню, в подавляющее всех и вся чувство превосходства. Конечно, оставалось в нем что-то старое, светлое и хорошее, но то уже был не Санька Белов из Бирюлево. Это был хладнокровный, расчетливый и скрытный Саша Белый.              — А ко мне ты привязался? — после длительного молчания выдал Валера. — Или по такому же принципу?              — Брат…              — Левый разговор какой-то, Сань.       Оказывается, так наплевательски Белый относится к пацанам, которые погибли по их вине. Как Сталин, что погубил миллион солдат, отправляя их к врагу, как в мясорубку. Мало, кто знает, о подвиге летчика Николая Гастелло, о пятнадцатилетнем Лёне Голикове или о Матвее Кузьмине, который, точно Иван Сусанин, привел фашистов через топи в засаду. Мир знает, что победил Сталин, который покуривал трубку в теплом кабинете, пока на фронте погибал его народ.              Не снискав понимания, Белов спешно перекрестился и тяжелым шагом побрел к парковке.       У могилы Юрки Фомина оставался лишь Скиппи. Он курил одну за одной и неотрывно смотрел на фотографию жизнерадостного парня. Будто почувствовав взгляд, Вова повернул голову и встретился глазами с Валерой.       Они знали друг друга примерно с двенадцати лет. Оба боксеры, оба мастера спорта, только занимались в разных спортивных центрах. Их воспитывали соперничающие между собой тренеры и ежедневно талдычили, что необходимо во что бы то ни стало победить и сломить противника. Когда молодые люди выходили на ринг, зал гудел: красивый бой завораживал, пробуждал в зрителях что-то животное, зверский инстинкт. В восемнадцать Вова получил травму, несовместимую с боксерской деятельностью и, скрепя сердце, покинул спортивный центр «Дельта». Дальнейшая его судьба складывалась вполне типично — денег нет, а жить красиво хочется. Особенно, когда отца подкосил инсульт, а на мать свалилось три малоуважаемых подработки, чтобы прокормить детей. Так в его жизнь пришел криминал.       Скиппи не отличался говорливостью. Космос всегда недоумевал: как они вообще дружат с Башкой, если тот тоже всегда молчит? Но в данной профессии болтливых не любят. Володя свое дело знал и исполнял обязанности четко и крайне профессионально. Все, как в боксе.       Вова поравнялся с Филом:       — Это я виноват, — парень погладил крест на могилке Зимовцева. — Он вечно со мной соревновался. Из кожи вон лез. А я, идиот, поощрял.       Как тропинки вывели на один путь Влада, Петю Раму и Скиппи с Башкой — одному Богу известно. Петя, кстати, попрощаться с Салагой не приехал — пропал. Фил надеялся, что Ромашев уехал из проклятой кровавой Москвы, а не валяется зарезанным где-нибудь в овраге.       — Они не заслужили так умереть. Ни Юрец, ни Влад.              Чеченцы зашли слишком далеко. Согласно экспертизе патологоанатома, Юре было нанесено в общей сложности сорок семь ударов ножом, переломаны все конечности и три ребра, а под конец эти шакалы отрезали парню голову. К тому моменту, по словам судмедэксперта, Фома еще был жив.              — Никто не заслуживает так умереть, — прохрипел Валера.       От Влада остались куски. В деревянном ящике лежало то, что удалось наскрести на чертовом складе. А он мог выжить. Саша договорился с Гургеном, парнишку бы тоже забрали. Но он, как всегда, поспешил. Что заставило его тогда выдернуть чеку из гранаты? Витя предполагал, что Шамиль и его гиены хотели сыграть не по правилам. По словам Тамары, там было около двадцати человек, вооруженных и дико агрессивных, переговаривающихся на своем жестком языке.       — Бля буду, он подорвался, потому что шакалы хотели нас перестрелять, — Вова подпалил очередную сигарету. — Он спас нас, а мы его спасти не смогли.       Скиппи был абсолютно прав. Смотреть, как погибают его друзья, Салага не хотел. Он позабыл о ране в боку, которая по факту не была смертельной, позабыл о самом себе. Его целью было устранить опасность любой ценой, даже ценой собственной жизни. Ведь он обещал быть верным до конца.       — Не знаю, как ты, но я это так не оставлю. Можете меня выгонять, наказывать, стрелять — делайте, что посчитаете нужным, — Володя решительно посмотрел на Фила. — Ты со мной?

***

      Массивная подошва черных берцев ступила на покрытый светлым ковром пол вестибюля. Метрдотель кавказской наружности, до этого лениво потягивающий кофе, отложил кроссворд и уставился на парня с черной спортивной сумкой в руках.       — Закрыто. Табличка для кого висит?       Представители чеченской диаспоры, заседающие обычно в офисе на Ордынке, сегодня наслаждались обществом проституток в придорожном гостиничном домике. Братья Сулеймановы, Хаджи и Хаттаб, курировавшие преступную группировку Шамиля, действовали с середины 1980-х годов. По первости они всего-навсего оказывали давление на представителей гостиничного бизнеса и изредка грешили черными сделками с недвижимостью. С годами их малое предприятие набирало обороты и дошло до заказных убийств, торговли краденными автомобилями и людьми.       — Оглох? — мужчина пощелкал пальцами, пытаясь пробудить от, как он думал, сомнамбулы парня в темных очках. — Не работаем!              — Праздник, что ль, какой?              — Клирцоцох… — выругался себе под нос негостеприимный мужчина. — Проваливай, пока браткам не набрал. Отпиздошат — мать родная не узнает. Усек?              Скиппи пожал плечами. Неторопливо расстегнув сумку, он достал ствол с глушителем и направил его на обомлевшего грубияна.              — Не усек.              Вова нашпиговал грудь метрдотеля тремя пулями. Мужчина бездыханно сполз по стене, оставив за собой красный след.              — Братух, ну договаривались же без шумихи, — в вестибюль зашел Валера, держа наготове «стечкин». Постовые, караулившие у здания, были устранены. — Мужик-то тебе чем виноват?              — Вредный он какой-то. Отвратительное обслуживание.              Фил подошел к столу, на котором остался недопитый кофе и неразгаданный кроссворд, окропленный багровыми каплями. В ящике парень обнаружил ключи и запер ими входную дверь. Кивком головы Скиппи позвал напарника за собой к лестнице. Ребята направились наверх, в обитель чеченских мафиози.              Белому такая инициатива, точно, не придется по душе. Какими-то неведомыми силами конфликт был улажен, во всяком случае временно. Нарушать договор Саша не планировал, а такая выходка будет непременно трактоваться, как несоблюдение бандитских правил. Белов будет в бешенстве. Да и плевать. Юрке тоже вряд ли понравилось обезглавливание.              Из дальней комнаты доносилась музыка и вульгарный женский смех, что стало своеобразным маячком. Валера проверил остальные двери — заперты. Видимо, чечены сняли гостиничный дом полностью, чем только облегчили парням задачу.              Выбив дверь с ноги, Скиппи ворвался в номер братьев Сулеймановых. Ублюдки курили кальян в обществе полуголых дам. Сыны Аллаха.              Шлюхи закричали, но их мерзкие голоса прервали пролетевшие сквозь их тела пули. Две красотки пали на пол, заливая пушистый ковер кровью, а третья развалилась на стеклянном столе, на котором появились алые разводы.              — Сидеть, суки! — крикнул чеченам Фил и выстрелил в телевизор, по которому, как наглядное пособие, шел порнографический фильм.              Хаджи, младшенький, трусливо поднял руки вверх, держа в одной четки небесно-голубого цвета, а в другой рюмку с какой-то жидкостью. Хаттаб, старший брат, сидел во главе стола с максимально заносчивым видом. На его мерзкой роже, покрытой щербинами, даже проскользнула надменная ухмылка.              — Мстить пришли? — насмехающимися глазами Сулейманов-старший смотрел на Фила. — Я думал, мы все порешали.              — Встал! — скомандовал Валера и навел на него дуло пистолета.              — Гурген это так не оставит.              — Да мне насрать. И на тебя, и на твоего Гургена. Встал!              Гордый чеченец и не думал повиноваться. На его лице не дрогнул ни один мускул. Младший судорожно что-то лепетал на своем, но Хаттаб твердо помотал головой. Через секунду на его лбу красовалось пулевое отверстие, а лицо зарыдавшего, как девчонка, Хаджи было забрызгано кровью старшего брата. Фил опустил пистолет.              — Что ж вы, суки, пацанят наших мучали? — Скиппи подошел к трясущейся туше и дернул его за жидкие волосенки. — Оторвать бы тебе, мразота, бошку и мамаше твоей в кишлак отправить.              — Если вы меня убьете, братва взбесится. Это никому не выгодно. Эй, ты меня слышишь? — обратился Хаджи к Валере, который стоял у окна, осматривая территорию на наличие подозрительного движения.              — А ты за нас не беспокойся, — не разворачиваясь, ответил Фил. — Лучше подумай, что Богу своему при личной встрече говорить будешь.              Сулейманов долго пялился на Валеру, а потом завопил, как полоумный:              — Будь ты проклят! Проклят ты и твои дет…              Его заткнул Скиппи, разместив дуло пистолета в этой мерзкой, изрыгающей страшные вещи пасти.              — Это тебе за наших пацанов.              Белоснежная стена разукрасилась темно-бордовым растекающимся пятном. Вова брезгливо вытер руки и ствол о пиджак Хаджи, который безжизненным манекеном развалился в кресле, и направился к Филу.              — Полегчало?              — Сойдет, — отозвался Скиппи, предчувствуя, что это был его последний день в статусе человека Белова. Но он ни о чем не жалел. Русские тоже умеют мстить.       

***

      Валера стоял на опушке белого заснеженного леса, окруженный черными стволами опаленных деревьев. Вместо снежинок на голову падал черный пепел. Холодно, тревожно и тихо, до жути одиноко. Складывалось ощущение, будто когда-то он здесь уже был.              Впереди брела девушка в длинном белом платье, правда, подол его был перепачкан грязью. Она шла босиком, оставляя за собой черные следы на снегу. Какая-то сила магнитом тянула парня следовать за ней.              Незнакомка вышла к поляне, посреди которой находилось небольшое озеро. Только вода в нем была черная, не отражающая ни небо цвета индиго, ни белых сугробов вокруг.              Девушка застыла у края. Она опасливо опустила одну ножку и коснулась черной глади. Поежилась — видимо, вода оказалась чертовски ледяной. Сделала еще шаг и еще — и вот она уже по колено в озере.              Что это за место? Ни звука, ни шороха. Где птицы или лесные звери? Пепел продолжал сыпаться сверху, точно черная вьюга.              Девушка уже наполовину стояла в воде. Но, кажется, что-то было не так. Она пыталась вернуться, пошевелиться, но лишь беспомощно топталась на месте. Вода вдруг превратилась в грязную, хитрую топь, которая, чем больше ты сопротивляешься, сильнее тянет на дно.              Валера побежал на помощь:              — Стой! Не двигайся!              Незнакомка обернулась — на парня напугано смотрела Тамара. Белое платье и руки ее были перепачканы черной жижей, она паниковала оттого, что не может выбраться. Тома усиленно гребла руками, но от каждого движения лишь проваливалась все глубже и глубже. Трясина сдавливала, тянула на дно, сковывала своим холодом девичье тело, поглощала его, точно Дионея — прекрасный цветок, питающийся мухами.              Когда Валера подбежал к краю, от Томы виднелось только лицо, которое выражало полное смирение и принятие неизбежной смерти. Через мгновение она, обессиленная, ушла под воду.              Фил прыгнул в топь, но жижи не оказалось. Это было озеро, с чистейшей, прозрачной водой. Он нырял несколько раз, но девушку так и не нашел. Она пропала.              Кошмар прервала писклявая трель телефона. Валера тяжело осел на кровати. Стрелки на циферблате показывали четвертый час ночи, а какой-то идиот продолжал настойчиво звонить. Парень, шаркая тапками, сонно вышел в коридор и снял телефонную трубку.              — Да.              Послышались тихие всхлипы. Плакала девушка. Сердце Фила тревожно затрепыхалось, а мысли начали рисовать жуткие картинки.              — Тома? Тома, это ты?              — Угу, — тихонько отозвалась она.              — Что случилось? Где ты?!              Паника сжала горло, выбрасывая в кровь все существующие на свете гормоны.              — Тома!              — Я люблю тебя.              Страх и ужас были изгнаны сладким чувством, разлившимся по мгновенно расслабившемуся телу. Фил с облегчением выдохнул и прижался лбом к стене, улыбаясь, как блаженный дурачок.              — И я люблю тебя, родная. Ты даже не представляешь, как сильно.              — Как Лилю Брик любил Маяковский? — сквозь всхлипы и слезы послышался смешок.              — В миллион раз сильней.