Дети подземелья

август 1991-го…

      — Сегодня утром найден мертвым корреспондент «Московского комсомольца». Тело тридцатидвухлетнего мужчины обнаружил его младший брат. Журналист много писал о преступных группировках, а также о коррупции и злоупотреблениях в советской армии. Со слов коллег, погибший готовил несколько разоблачительных материалов о министре обороны СССР…              — Министр должен нам «спасибо» сказать, — хмыкнул Космос и, лениво потянувшись, выудил из кармана «Мальборо». — За бесплатно спасли его задницу. Так бы вовек не отмылся.              Белый промолчал. Смерил Холмогорова холодным, как острие ножа, взглядом и, демонстративно добавив громкость, вернулся глазами к телеэкрану. Репортер, докладывающий с места преступления об убийстве молодой акулы пера, брал интервью у его престарелой соседки.              — Да что ж это такое? Когда это кончится?! — сокрушалась бабулька, прикрывая собой вид в квартиру, наполненную мяукающими кошками. — Люди мрут, как мухи. Куда милиция смотрит?              — Да вот, куда она смотрит, бабуль. Вот куда… — пробубнил Витя, пересчитывающий связанные в корешки зеленые купюры. Он с отцовской нежностью и трепетом раскладывал пачки в сейф. Чах над златом, что натрясли за сегодня с точек пацаны.              — …возбуждено уголовное дело по факту поджога гостиницы «Авангард», принадлежащей предпринимателю Хаттабу Сулейманову…              — Пчёлкин?              — Оу?              — Все чинно? Или гладко только на бумаге?              — Сань, обижаешь, — Витя победно захлопнул сейф и развалился в кресле, создавая вокруг себя дымовую никотиновую завесу. — У меня тяп-ляп не бывает.              — …о том, есть ли связь между этими преступлениями и каковы возможные мотивы убийств, нашему каналу рассказал генерал-майор милиции, член Совета по внешней и оборонной политике Борис Аркадьевич Тельцов…              Белов выключил телевизор. Зажмурившись, он усердно тер виски, наивно предполагая, что этим сможет выскрести из памяти дела недавно минувших дней. Сложившаяся ситуация, мягко говоря, напрягала. Саша считал, что обстановка накаляется ежесекундно и таймер вот-вот сработает: с одной стороны его подмял под себя Введенский, с другой — Антибиотик с ленинградской братвой. Любой проступок и вольности и тот, и другой воспримут крайне негативно. Откуда рванет первей — задачка со звездочкой.              Под холодный взгляд голубых глаз попался расположившийся на диване Валера. Он крутил в руках тесак и не собирался давать комментарии, но моральный прессинг, витающий в кабинете, буквально выводил из себя.              — Что опять?              — Да ничего, брат. Автограф хочу. Ты же теперь знаменитость, — с издевкой заговорил Белов.       — Сань…              — Не, молодец, Фил. Молодец! Крутой Уокер, твою мать. Базара нет.       — Кончай комедию ломать.              — Да вот мне что-то несмешно, Фила, — Саша потянулся к Витиной пачке «Кэмела» и угостился сигаретой. Встав у окна, он закурил, стараясь не смотреть в сторону Валеры. — Только когда тебя в следующий раз за жопу прихватят, ты сам поедешь разруливать, понял?              До боли сжав челюсть, Фил все же промолчал. Разумеется, он обязан Сашке по гроб жизни за то, что Томка все еще дышит, а не лежит, как Влад или Фома под кучей земли в деревянном ящике. Только вот Белый стал кичиться своим, казалось бы, бескорыстным поступком на постоянной основе, ежедневно призывая друзей возносить его на божничку, как Миссию, понесшего крест за грешников.              — Давно ты в одного решения такие принимаешь?              — Как посчитал нужным, так и сделал. Я разрешение у тебя должен был спросить?              — Мы же бригада, — тихо, с долей печальной ностальгии протянул Космос. В голосе его чувствовались нотки обиды и осуждения.              Валера недобро покосился в его сторону. От Холмогорова он рассчитывал получить поддержку или хотя бы нейтралитет. А тот что? Пытается приластиться к начальству?              — Слышь, бригадир, — откинув тесак на диван, Фил сжал кулаки. — А ты бы за меня не стал мстить?              — Че за тупые вопросы?              — Нет, ну по факту. Ты что предлагаешь? Надо было в жопу чурок поцеловать за то, что они наших пацанов завалили?              — Еще и как завалили. Зверье, — прошипел Витя, любуясь циферблатом новеньких золотых часов. — Ну ничего, Теофила. Мы в домике. А вокруг домика ходит супер-постовой, который ни одного журналюгу к нам не подпустит, — Витя хлопнул товарища по плечу пятерней и приземлился рядом. — Кстати, Сань. Я ему чаевые накинул. Человек в условиях жесткой шумихи сработал тихо, как комарик. Мало ли придется еще обратиться.              — А за закрытый рот ему кто-нибудь накинул?              Витя театрально вскинул руки и направился к столу, где восседал вечный скептик и критик, недовольный товарищ Холмогоров.              — Ну давай, господин претензия. Валяй, — Пчёлкин сел на край стола. — Что опять тебя не устраивает?              — Давно ты с чурками работать стал?              — Этот один чурка стоит десятерых таких, как ты.              Космос не успел в полной мере оскорбиться, а Витя продолжил:              — Мужик проделал филигранную, тонкую работу. Как тень, по городу перемещается. Его ни один радар не обнаружит.              — Только твой. Чучмек-радар.              — Расист ты, космонавт. Фу таким быть. Левон вообще-то в Москве вырос.              Вырос, с детских лет выслушивая от дворовых ребят и собственных одноклассников издевки насчет носа с горбинкой, армянского акцента и родителей, торгующих на рынке овощами и фруктами.              — Только не забывай, кто его привел, — не сдавался Холмогоров.              — Ты что, чудище, Максу предъявляешь?              — Сань, вот положа руку на сердце, скажи мне: с кого все началось? — Космос с первого дня был категорически против того, чтобы принять под крыло новобранцев Карельского, который вляпался в разборки с чеченцами. — Говорил я вам, в геморрой ввязываемся. Но нет. Вы же лучше знаете! Вот и доигрались, что двоих пацанов схоронили. Царство им небесное.              — Двоих пацанов мы схоронили, потому что эти самые пацаны на рожон полезли. Их тут разбаловали некоторые, — Белов обвинительно зыркнул на Валеру. Глаза отливали льдом многовекового айсберга. — Без самодеятельности скучно же живется.              — Хоть что мне говори. Не надо было их брать. Теперь проблем не оберешься.              — Кос, я понимаю, что ты живешь по принципу «это голова, и я в нее ем», но головой еще думать можно, прикинь? — Витя потянулся раздать другу унизительный щелбан, но тот с раздражением оттолкнул его руку от себя.              — Завали!              — На Макса ты зря гонишь. Выключай подозрительного придурка, — Пчёлкин взял с подноса приготовленную услужливой Людочкой чашку кофе и расположился в любимом кресле.              Космос нервно стучал пальцами по столешнице, ноздри его раздувались, как паруса фрегата, желваки выступили над челюстью. Резко вспорхнув с места, он семимильными шагами покинул кабинет, хлопнув дверью.              — Истеричка двухметровая.              — Че это с ним? — Саша наблюдал из окна, как Холмогоров садится в линкольн.              — Строит из себя святого, — презрительно отозвался Пчёлкин. — Забыл, наверное, как тт-шник всем подряд в рот совал, когда мы на Катала работали. Ангелок, твою мать.              Валера давно не чувствовал такой злости, скопившейся в груди. Как будто кто-то связал нервы в морской узел, что мешает дышать полной грудью. Ярость, гнев распирали. Они наслаивались друг на друга, как кирпичики многоэтажного дома, но ни убийство чеченских выродков, ни часы за уничтожением боксерской груши не могли помочь выплеснуть из себя эти негативные эмоции.              — Ты-то куда, Теофила? — провожая глазами друга на выход, удивился Витя.              — Да пойду пацанов розгами побью. А то начальство недовольно. Разбаловались, говорит. Можно, хозяин? — чуть громче выделив последнюю фразу, Фил посмотрел на бригадира.              Белов, фыркнув, развернулся на стуле к окну. Валера вышел из кабинета, не ломая дверей, как Космос.              У «Курс-Инвеста», как и обычно, дежурили пацаны на тачках. Хмурые Скиппи с Бошкой отсалютовали полководцу. Тайсон и Марадона со скорбными лицами сидели в серебристой ауди. Обычно на переднем пассажирском восседал Салага, сзади был Фома. Все изменилось.              Подъехал белый опель, на котором рассекали по улицам люди Карельского. Кстати, Белов официально назначил Макса на пост правой руки Валеры, чем знатно щелкнул по носу Вову Скиппи — такое изощренное наказание за непослушание. Разумеется, он хотел предпринять меры куда жестче, но полководец смог уговорить генералиссимуса оставить лучшего головореза в команде.       Макс вышел из автомобиля и, спешно пожав руку Филу, отправился на аудиенцию к бригадиру. Видимо, передать долю с завода «Кристалл».       Отчасти Валера понимал, почему Космос испытывал недоверие по отношению к Карельскому. Откуда у него столько знакомых киллеров и чистильщиков? И почему ветераны Афгана, доблестно защищавшие честь Отчизны, не найдя себе применение в реалиях мирной жизни, превращались в палачей?       

***

      Поддавшаяся на ловкие манипуляции дверь отворилась, пропуская мужчину в темной одежде в пустую, холодную квартиру. Невооруженным глазом было заметно, что здесь обитает холостяк, у которого нет ни времени, ни желания хоть как-то обуютить жилище. Глаз, может, и был невооруженный, но вот в рюкзаке, что держал гость в левой руке, находилась целая коллекция амуниции.              Левон снял круглые солнцезащитные очки и огляделся: в коридоре одинокая пара тапочек, на кухонном столе кружка с недопитым кофе и тарелка с остатками яичницы.              Чистильщик прошел в комнатушку, выполняющую, судя по всему, роль и спальни, и гостиной, и кабинета. У стены разложенный диван со скомканной простыней и подушкой, облаченной в наволочку из совершенно иного комплекта. У окна письменный стол, заваленный бумажками, вырезками из газет, фотографиями с кучей пометок: фамилии и имена, восклицательные и вопросительные знаки, стрелки, стрелки и стрелки, соединяющие между собой, на первый взгляд, чужих друг другу людей: Шамиль Масаев, Хаджи Сулейманов, Хаттаб Сулейманов, Гиви Чвирхадзе, Михаил Новиков, Виктор Павлович Говоров, Александр Белов, Андрей Катальский. Кажется, журналюга назначил идеей фикс докопаться до сути. Левон сгреб все со стола и сложил фотографии и записи в свой рюкзак.              У дивана стоял пошарпанный комод с поломанной ручкой, а над ним висел снимок в рамочке. По центру худосочная старушка, по бокам от нее два парня. Слева достаточно отстраненно стоял длинный нескладный подросток, какой-то мрачный и нелюдимый. Справа — Заказ Пчёлкина. Этот, наоборот, лоснился к женщине, как кот к хозяйке с банкой сметаны в руках. Обнимал ее за плечики и улыбался во все свои кривые зубы в камеру. Левон покрутил в руках фоторамку, разглядывая детали на снимке. Снизу подпись: «Рязань, 1987».              Откинув за уголок простынь, киллер сел на край дивана. Будильник, валяющийся за подушкой, показывал без четверти три. Несколько дней наблюдения показали, что Заказ приходит домой ближе к полуночи. Свет в окнах его квартиры горел практически до зари. Около восьми утра Объект обычно покидал здание. И так каждый день.              Мужчина достал из рюкзака модифицированный «макаров» с резьбой под глушитель и металлический цилиндрик, обеспечивающий жертвам тихую, беззвучную смерть. Левон старался не додумывать лишнего: его волновали только факты, которые пригодятся для исполнения заказа, а подробности личной жизни устраняемого Объекта знать ни к чему. Однако фотография со старухой напомнила ему о собственной матери. Что бы сейчас она сказала о деле, которым сын зарабатывает на жизнь? Разве этого родители хотели для него?              Левон служил в горячих точках, а после ранения и контузии решил перекроить профессию на новый лад. Выглядел он, как самый настоящий афганский моджахед: весь в черном, небритый суровый мужчина, на лице которого не дрожал ни единый мускул, не выражалась ни одна эмоция. Психологическая травма, полученная в огненных песках Кандагара, до сих пор преследовала его приставучей тенью и убежать, скрыться от нее и себя оказалось невозможным.              К чему ворошить прошлое? Левон почесал чуть тронутую серебром щетину и, щелкнув затвором, стал дожидаться вечера.              На город опустилась ночь, а хозяин квартиры все еще где-то шлялся. Наверное, в очередной раз вынюхивает информацию, которую знать ему не положено. Левон потер уставшие от напряжения глаза и широко зевнул.              Какие же они идиоты, эти журналисты. Не все, конечно. Желтушники, что гоняются за грязными сплетнями в духе, кто с кем спит и кто от кого родил, безусловно, отлично устроятся в жизни, получая гонорары за «удобные» статьи. А вот суицидники, считающие, что способны сохранить целую страну от завтрашнего хаоса, существуют, определенно, лишь с половиной мозга. Глупцы, уверенные, что имеют право совать нос не в свои дела, информировать народ о бесчинствах, творящихся на виду и в закулисье, пойдут на корм рыбам. Есть, конечно, и хитрецы — пропагандисты, которые вещают с экранов и из приемников о том, как всем на Руси жить хорошо.       Сегодня война приходит не только с танками и с попытками свергнуть кого-то с престола. Она приходит с манипулятивными СМИ, с журналистикой, которая лжет, скрывает и извращает факты. Увы, пресса больше ориентирована на производство сплетен, чем на освещение правдивой стороны медали. В продажных изданиях, наверное, скоро будут выдавать ордена за «Неосвещение нежелательных событий». А такие дурачки, как Заказ Пчёлкина, исчезнут с лица Земли, так никому ничего и не доказав.              Левон затаил дыхание и прижал к груди ствол — в замочной скважине загремели ключи. Жалобно скрипнув, словно пища от боли, дверь отворилась. Объект повесил цепочку и закрылся изнутри. Стащил ботинки, швырнул связку ключей на кухонный стол, открыл холодильник. Попивая на ходу молоко из стеклянной бутылки, журналист направился в комнату. Когда рука его потянулась к выключателю, щеку обдало холодом уткнувшегося в нее дула пистолета. От этой точки по телу разошлись волнами ледяные мурашки.              Звон разбившейся об пол бутылки перекрыл собой глухой выстрел. Тело рухнуло на старый паркет, выложенный елочкой. Лужа молока смешалась с хлынувшим потоком алой крови.              Контрольный в грудь. Контрольный в грудь. Контрольный в грудь. На остатках лица, напоминающего откусанное гнилое яблоко, застыла маска ужаса и осознания. Понимают ли заказы, за что их убирают? Этот стопроцентно понимал.              Окинув взглядом пустой письменный стол, вывернутые ящики комода и истекающий кровью труп, Левон покинул квартиру.             

сентябрь 1991-го…

      Аудитория, в которой Федор Николаевич Северов преподавал второкурсникам криминологию, больше напоминала подземелье школы чародейства и волшебства: выкрашенные в болотный цвет стены, доисторическая мебель из темного ореха, старая доска, по которой отказывался ходить мел. Да и сам преподаватель больше походил на старого колдуна — крючковатый нос, морщинистое недоброжелательное лицо, черный костюм гробовщика. Сложив на груди руки, он ходил меж рядов, надиктовывая лекцию:              — Труп — центральный объект на месте происшествия. Осмотр тела может дать важнейшую информацию о личности потерпевшего, причинах смерти, способе ее причинения, времени наступления, о механизме события...              — Федор Николаевич, помедленнее! — требовательно прервала педагога Юленька, блондинистое чудо, ошибшееся дверью при поступлении, перепутав дом моделей с юридической академией. — Че там, че там? О личности потерпевшего…              — Виноградова, помедленнее парня своего просить будете.              С задних парт раздался дружный басистый смешок братьев по разуму, Петренко и Краснова. Юленька надула и без того пухлые губки и демонстративно отодвинула от себя тетрадь. Воскобецкий, как и всегда, вызывающе нажевывал жвачку и нагло ухмылялся однокурсницам, охмуряя их лисьим взглядом.              — Продолжаем! — рявкнул преподаватель, чтобы угомонить студентов, отвыкших за лето от учебной дисциплины. — Осмотр состоит из двух стадий — общего и детального. При общем осмотре трупа в статичном состоянии фиксируются: пол, ориентировочный возраст погибшего, его телосложение, поза трупа, внешние признаки, состояние кожных покровов, состояние одежды, возможные орудия причинения смерти.              Тома никогда не причисляла себя к нежным, хрупким девочкам, падающим в обморок при слове «смерть». С детства она воровала из отцовской библиотеки книги по криминалистике, где в самых что ни на есть подробностях описывались жуткие вещи. Но после августовских событий что-то в ней изменилось. Подсознание выстроило неприступную крепость на том месте, где покоилась память о Владе и о том страшном дне, когда их похитили чеченские отморозки. Там, в чертогах разума, было холодно, темно и жутко одиноко.              — После общего осмотра тело приподнимается, переносится на другое место и осматривается ложе трупа. Меньшиков, что такое ложе трупа?              — Поверхность, на которой находится труп на месте его обнаружения, — мгновенно ответил Тимофей, несуразный паренек, неожиданно для всех недоброжелателей окончивший первый курс с одними пятерками.              Федор Николаевич, мерзопакостный старикашка и главный недоброжелатель, сердито поджал губы, переваривая невозможность подловить эту тощую посредственность на незнании базовых терминов.              — Пишем! Детальный осмотр сопровождается раздеванием, которое проводится в определенной последовательности. Цель: выявить все особенности на теле трупа, повреждения и трупные явления. Если личность погибшего неизвестна, особенности фиксируются с предельной тщательностью, включая родинки, строение зубного аппарата и т.д. Труп подробно описывается по методу «словесного портрета». Выявляются и описываются также все трупные явления: температура, окоченение, высыхание, трупные пятна, гни…              Преподаватель прервался на полуслове и черным вороном подлетел к последней парте третьего ряда:              — Громов, я Вам не мешаю мечтать?              Парень, подпирающий кулаком щеку, поднял на Федора Николаевича чернеющие на изнеможденном, сером лице карие глаза:              — Нет. У Вас вполне приятный голос. Продолжайте.              — Вон из аудитории, — медленно и практически по буквам выплюнул из себя Северов.              Юноша, не торопясь, встал с места, взял так и не раскрытую тетрадь, вещи и побрел к выходу.              — Кстати, поздравляю с двойкой! — вслед ученику крикнул Федор Николаевич, листая журнал.              — Да хоть с десяткой, — безразлично отозвался уже из коридора студент и хлопнул дверью, отчего с косяка посыпалась облаком многовековая пыль и штукатурка.              Юленька закашлялась и замахала тетрадью с лекциями, как веером. Воскобецкий буквально светился от счастья. Чертов любитель конфликтов и проблем других людей.              — Федор Николаевич, Вам не стыдно?              Удивительно, как голос мало уважаемого, никому не интересного члена общества может в определенной ситуации привлечь к себе массу внимания буквально за секунду.              — Что, прости? — Северов свел на переносице брежневские, лохматые брови. Кажется, он и сам решил, будто ему причудилась эта вопиющая наглость, но, судя по лицам учеников, это была не слуховая галлюцинация. — Ланская, ты в своем уме?              — У него брата убили несколько дней назад. Неужели нельзя проявить хоть капельку эмпатии?              — Слышь, адвокатша, — в дебаты бесстрашно ринулся любитель вставить свои две копейки, Станислав Сергеевич Воскобецкий. — Пусть чешет в свою вонючую Рязань и нюни мамке в подол пускает. Мы сюда учиться пришли. Как раз для того, чтобы потом искать таких уродов, которые его братца кокнули. Раз он такая нежная принцесса, дорога ему — учиться на швею.              — Хватит выслуживаться. Мог бы ради приличия хоть раз в жизни заткнуться.              — Чего?! У тебя голос, что ли, прорезался? — Стас от возмущения встал с места. Кажется, он был готов подойти к однокурснице и вмазать ей прямо при всех. Во всяком случае так он и решал вопросы со своими возлюбленными, которые вели себя не совсем так, как ему того хотелось. Что же его остановило? Ах да — общественное мнение. Такие дела делаются строго в кулуарах. — Ланская, позволь напомнить: то, что ты обзавелась двухметровым кренделем, не дает тебе право открывать лишний раз свой поганый ротик.              Тома мысленно поблагодарила и оправдала Валеру: не зря он все же почесал кулаки о наглую морду этого урода. Но, видимо, было мало. Ничему Стасика жизнь не учит. Может, нужен повторный сеанс?              — Стас, полегче. Она же девушка, — вступился Тимофей.              — Молодые люди! — Северов нарочито громко прокашлялся, тем самым напомнив о себе. — Я вам не мешаю? — уняв разбушевавшихся студентов, Федор Николаевич снова взялся за журнал. — Стас, живо сядь. Ланская, вон. Вслед за своим Ромео.              — Слишком много Ромео для одной колхозницы-Джульетты, — Воскобецкий, кажется, физически не мог не оставить последнее слово за собой. Плюхнулся на стул и начал нервно щелкать ручкой.              — Стас!              — Простите.              — Ланская, проблемы со слухом? Вон отсюда, — как ни в чем не бывало, до отвращения спокойным тоном Северов обратился к остальным студентам. — Открываем терминологию. Страница триста девяносто четыре.              — Лучше проблемы со слухом, чем проблемы с человечностью, — на ходу кидая вещи в рюкзак, отчеканила Тома и покинула аудиторию так же эффектно, как и предшественник, злостно хлопнув дверью.              Федор Николаевич, словно Боттичелли, старательно вывел вторую двойку с красивейшим хвостиком и с ощущением выполненного долга продолжил лекцию.              Тома выбежала из академии. Жаль, входными тяжелыми дверьми невозможно хлопнуть так, чтобы здание, заселенное бессердечными преподавателями, сложилось, как карточный домик. Скоты! Пережить бы им такое. Увидеть, как на твоих глазах мучают человека. Как избивают и всаживают нож под ребра. Или найти труп собственного брата с простреленной черепной коробкой и половиной лица, торчащей на тонкой шее.              Громов сидел на скамейке у фонтанчика и судорожно курил. Вокруг него ворковали голуби, наивно предполагающие, что парень приготовил для них свежую булочку. Кажется, он их даже не замечал. Его печальный взгляд был устремлен куда-то далеко за пределы Москвы и, наверное, всего мироздания.              Дима с первого курса держался так же отстраненно от всех, как и Тамара. В группе из двадцати пяти человек только трое считались изгоями. Тимофея по первости дразнили — классический нескладный ботаник-доходяга в очках и безразмерной одежде. Так или иначе, с безобидным парнишкой все же кто-то общался и уже к концу первого курса его перестали избивать. Громова и Ланскую по началу просто игнорировали, но вскоре Воскобецкий начал вступать с Томой в словесные баталии, что превратилось в ежедневную рутину. А вот в сторону Димы староста предпочитал высказываться исключительно за спиной, так как прекрасно понимал, что тут же получит затрещину. Громов ходил одиночкой, сидел один на последних партах. Всегда серьезный, неприветливый и угрюмый. После убийства брата-журналиста эти его качества словно выкрутили на максимум. Тома никогда не слышала, как он смеется. Теперь, наверное, уже никогда и не услышит.              — Эй, — она остановилась около скамейки, беспокойно перебирая пальцы. Парень непонимающе уставился на сокурсницу, с которой они, кажется, ни разу не разговаривали. — Я просто хотела сказать, что соболезную.              Он кивнул и отвернулся.              — Я понимаю, как тебе тяжело. Если захочешь поговорить…              — Не захочу, — перебил Дима и затушил окурок кроссовком.              Тамара удержалась от едкого ответа. Требовать от Громова благодарность за понимание и некую форму защиты перед коллективом она не имела права. Тем более он даже не был в курсе развернувшегося противостояния между его самопровозглашенной защитницей и мерзким старикашкой. Может, она вообще сделала еще хуже? Уж кто-кто, а Дима точно не будет доволен, если его начнут жалеть и воспринимать в качестве жертвы. И поговорить он не захочет. И не поверит, что она понимает его. Да и вообще, вдруг это ей хотелось с кем-то поговорить?              С Валерой обсуждать смерть Влада она не могла: он и сам до сих пор не может прийти в себя, а ковыряться острой вилкой в его душе — бесчеловечно. Но просыпаться по ночам от кошмаров, в которых парнишку мучают каждый раз новыми способами, стало невыносимо. С отцом такое не обсудишь. Шерифу не расскажешь. Друзей нет. Космосу или Вите и без того хватает проблем. Они и так постоянно кружились вокруг девушки, пока она сама же не попросила оставить ее в покое.              Тома только сейчас поняла, что до сих пор стоит в этой неловкой тишине рядом с Громовым. Почувствовала на себе его прожигающий взгляд и очнулась от очередного кошмара, который тянул, как топь, на дно.              — Слушай, Ланская, проваливай, а? Тебе чего надо? Хочешь втереться в доверие и расспросить, как все было?              Тон источал недоверие, раздражение. Она не успела даже отреагировать, а парень продолжил колоть ее словами, словно наточенным копьем:              — Планируешь устроить в своей головешке мини-расследование? Ты же так любишь разгадывать запутанные истории, правда?              — Нет.              — Да ну? — Дима истерично усмехнулся и зубами вытащил из пачки вторую сигарету. Он смерил девушку злыми, быстробегающими глазами и встал со скамейки. Нависая над ней и улыбаясь дикой, неестественной для ситуации ухмылкой, он заявил. — Сенсация не удалась. Херовый из тебя сыщик.              Нарочно задев ее плечом, Громов пошел прочь из парка, оставив Тому с ощущением, что она никогда не найдет ни единой человеческой души, с кем могла бы поделиться своими самыми страшными переживаниями.