Дети подземелья

Мы умрем где-то посреди ночи,

Но я люблю тебя очень.

И я люблю тебя очень.

Мне очень жаль, что мы умрем...

октябрь 1991-го...

             Жизнь продолжается. Именно под таким обнадеживающим лозунгом пытались существовать все те, кого затронули события черного августа. Белый пропадал на встречах с человеком из министерства добрых дел, Витя приводил в «Курс-Инвест» все больше и больше партнеров и инвесторов, а Космос залечивал раны, купаясь в ласке и заботе Людочки.       Фил боялся, что Тома никогда его не простит. Будет делать вид, словно все в порядке, а на деле возненавидит всей душой. Он даже не до конца понимал, когда обнимал или целовал ее, что она чувствует и о чем думает. Вспоминает, как мучают, избивают толпой Влада? Или как чужие мерзкие руки прикасаются к ней, проявляют грубость, власть, пугают и подавляют? Она никогда его не простит.              Валера и Тамара сидели на скамейке, взявшись за руки. Теплая шершавая ладонь грела тонкие, подрагивающие от холода пальчики. Перед ними носился по жухлой траве Шериф, догоняя голубей, которые, видимо, от скуки решили устроить с пушистым псом игру в кошки-мышки. Зелень и сочность лета уступала дорогу промозглой, серой осени. Природа тихо, мирно увядала. День становился короче, а ночь, полная раздумий и кошмаров, бесконечной.              Тома чуть сильнее сжала пальцы парня и прильнула к его плечу.              — Замерзла?              — Нет. Все нормально, — мертвым, бесцветным голосом, без оттенка какого-либо настроения, отозвалась девушка.              Фил обвил ее рукой и притянул к себе. Будто маленький беззащитный котенок, она прижалась к его груди.              — Ты же меня никогда не бросишь?              — Томка, что за вопросы?              — Не бросишь? — подняв голову, она заглянула Валере в глаза, безмолвно требуя ответить честно.              — Да не брошу, не брошу. Угомонись.              Он чмокнул девушку в висок и снова прижал к себе, поглаживая по спине. Замерзла бедненькая, заледенела внутри. Холод, страх сжирали ее, оставляя после себя стеклянный замок изо льда — хрупкий, готовый разбиться на миллион осколков. Сколько потребуется времени, чтобы снова зажечь ее горячее сердце?              Пока все вокруг делали вид, что страдают, Тома переживала ад наяву. Вздрагивала от каждого шороха, боялась выйти из дома. Если замечала рядом лиц кавказской наружности, дико нервничала, пытаясь унять подкатывающую к горлу истерику. Но молчала, как партизан, хотя раньше продвигала в массы идею о том, что нельзя копить негатив внутри. Гуру психологии оказалась в ловушке — бессильна тогда, когда нужно помочь самой себе.              Зарываясь холодным носиком в воротник куртки Фила, девушка тихонько призналась:              — Я каждый день думаю о том, что со мной будет, если тебя убьют.              Голос задрожал. Последнее слово далось крайне тяжело.              — Томка…              Все-таки расплакалась. Обвила парня за шею и горько-горько захныкала.              — Том, да здесь я, живой и невредимый. Ну чего ты?              Хотелось обнять ее крепко, до хруста костей. Чтоб поняла, что он рядом, и будет так всегда.              — Больше такое не повторится. Я обещаю.              С чего это вдруг? Как можно делать такие громкие заявления и вселять уверенность в завтрашнем дне? Это, как минимум, очередная ложь, а, как максимум, бездушный поступок. Эфемерное чувство безопасности исчезнет ровно в ту же секунду, как только на горизонте замаячит с претензиями очередной криминальный выродок.              — Если ты умрешь, я не переживу.              — Все будет хорошо. Я тебе обещаю. Слышишь? — он обхватил ладонями ее лицо и твердо посмотрел в заплаканные глазки.              — Слышу.              Осенний день украл всю зелень ее глаз или они потускнели по другой причине? Погасли, посерели, постарели. Не светятся задорным ребячеством, прыгающими дерзкими искорками. Стали темным болотом, тягучей страшной топью.              Жизнь продолжается. Но она никогда не будет прежней.             

***

      В приемной «Курс-Инвеста» громко играла музыка, смеялись и шумели сотрудники, звенели бокалы с игристым. Супруги Беловы появились на пороге как раз в тот момент, когда Вася Васильевич феерично открыл шампанское, окатив начищенные ботинки именинника пеной.              — Виктор Палыч! Бога ради… — будучи уже вполне «хорошеньким», Хлебников громко икнул и преклонился перед Пчёлкиным в извинительном реверансе.              — Чтоб ты, Вася… жил красиво! — обтирая салфеткой туфли, усмехнулся молодой начальник. Выпрямившись и заметив прибывших гостей, Витя радостно раскинул руки. — Саня, Оленька! Прошу к нашему скромному шалашу.              — Пчёла, брат, дай обниму! — Белов притянул друга к себе и похлопал его по спине. — Совсем большой стал, а я тебя помню во-о-от таким.              — Оль, он по дороге накатил, что ли? — засмеялся Фил, здороваясь за руку с бригадиром.              Девушка кокетливо закатила глаза и помотала головой, мол, кто вас, дураков, знает. Она подошла к Пчёлкину и, мягко чмокнув его в щеку, протянула букетик из семи красных гвоздик:              — Сашка сказал, ты ругаться будешь. Но как же на день рождение без цветов приходить?              — Да не надо было, Оль. Что я, девица, что ли, красная? — именинник дико засмущался. Румянец пышущего здоровья вдруг отчего-то проявился на его фактурных скулах. — Зачем?              — Ну, в знак дружбы. Например, — Белова загадочно улыбнулась и понюхала цветы, не отрывая взгляд от Витиных глаз.              Пока Саша и Валера над чем-то очень громко смеялись, Тома украдкой поглядывала в сторону сладкой парочки. Так вот она какая, запретная любовь всей его жизни. Вот, с кого бирюлевский Пигмалион попытался слепить Полину, но, вдохнув в нее жизнь, осознал, что она никогда не заменит оригинал, а останется лишь жалкой, нелюбимой копией, подделкой.              Заскучавший без внимания обожаемого руководителя Вася Васильевич вновь громко икнул и бесцеремонно направился к молодым людям.              — Ольга Евгеньевна, миленькая, угощайтесь, — Хлебников протянул девушке коробку конфет с ликером. Судя по всему, именно ими он и закусывал алкоголь, чтобы не опьянеть. Все гениальное — просто.              — Благодарю, — Оля из вежливости взяла одну конфетку. Пожав хрупкими плечиками, она тонко намекнула окружающим ее мужчинам: — Кто-нибудь поухаживает за дамой?              Витя обошел ее сзади, чтобы помочь снять бежевый плащ. Поправив нарядную блузку и юбку, прочеркивающую идеальную фигуру, рыжеволосая красавица поспешила к мужу, пока Пчёлкин, оглядываясь на нее из-за плеча, отправился с плащом к вешалке. Столкнувшись взглядами с любопытной Тамарой, он мигом отвернулся.              — Девчонки, а мы же вас так и не познакомили? — Саша приобнял любимую. — Маленькая моя, это Тома. Тома, это Оля.              — Здравствуй, Тома, — Белова приветливо улыбнулась. — Много о тебе слышала.              — И я, — Тамара ответила такой же теплой улыбкой. — Приятно наконец познакомиться.              Хорошая, милая на вид девушка. Не похожа на легкомысленную вертихвостку или на избалованную тупоголовую куклу. Красивая, безумно красивая. Статная и явно знающая себе цену. Глаза умные, смотрят открыто, изучающе, но не надменно.              — Ну вот, теперь будем дружить семьями, — Белов заговорщически подмигнул Филу и потянулся за поцелуем к жене.              Тома застенчиво опустила взгляд, а Фил крепче сжал руку на ее талии. Пчёлкин стоял не у дел, молча попивая шампанское.              Громкий и внезапный, как отряд индейцев, Космос распахнул дверь. Он пропустил вперед Люду, которая с комично-мученическим лицом в чем-то с ним охотно соглашалась — лишь бы замолчал. В одной руке Холмогоров держал два огромных пакета с продуктами, в другой — Евгению Михайловну, прехорошенькую девчушку с двумя аккуратными хвостиками, украшенными розовыми бантами.              — Женек, ножки не болят больше?              — Не-а.              — Ну, тогда приземляемся.              Малышка крайне неохотно покинула удобное и уютное местечко. Панорамный вид с высоты двух метров открывался куда интереснее, чем привычное зрелище чужих взрослых коленок. Застеснявшись под умиляющимися взглядами сотрудников «Курс-Инвеста», Женечка прижалась к маме, на которую была похожа, как две капли воды: такие же светлые волосы, правильные черты лица, красиво очерченные губки классической формы, тонкий носик. Только глаза были не прозрачно-серые, а насыщенного, ярко-синего оттенка.              — Космос! Ты что, продовольственный ограбил? — усмехнулся Белов.              — Не, ну а че, Сань. На зуб-то надо что-то кинуть, — разместив на журнальном столике пакеты с аппетитно запахшей колбасой и прочими яствами, Холмогоров довольно потер ладоши. — Ну, иди сюда, жук. Покажу тебе Москву во всей красе.              — Так вот почему у тебя такие эхолокаторы выросли? — пробурчал Пчёлкин, которого уже скрутил в объятия закадычный друг.              Люда усадила дочку на диван и поторопилась за женской частью коллектива на кухню — пополнять провизией праздничный стол с закусками.              — Отвали, дурак!              — Да дай потяну пару раз, че ты?              Две туши, позабывшие совсем о статусе, возрасте и обо всем на свете, сражались за многострадальные уши Пчёлкина.              — Космос… — тоненьким голоском позвала малышка и подошла к впавшему в детство парню, дергая его за полы пальто.              — Женек, погоди.              — Отстань, чудище! — прикрывая уши ладонями, Витя безуспешно пытался вырваться из цепких лап Холмогорова.              — Да стой ты, Пчёлка-труженица.              — Космос… — девочка настойчивее дернула двухметрового ребенка за пальто.              Кажется, эту характерную мадмуазель начинало раздражать отсутствие должного внимание к ее персоне. Привыкла королевишна, что прекрасный мамин принц по щелчку пальца выполняет любой каприз прелестной дочурки белокурой принцессы.              — Сейчас, Женек, сейчас. Подожди-ка. Я почти его скрутил…              — Баран, больно же!              — А кому сейчас легко?              — Пап!              На детский требовательный зов, обращенный лишь к одному человеку, который за несколько месяцев занял в крохотном сердечке важное место, обернулись все. Заметив повышенное к себе внимание, девочка застеснялась. Опустив голову, она тихонько пропищала:              — Я курточку не могу расстегнуть. Помоги.              Ошалевший, впрочем, как и все, Космос уже минуту стоял, как вкопанный. Придя в себя, он сел перед девочкой на корточки и помог ей справиться с замком.              — Ну вот, расстегнули, — заботливо поправив растрепавшийся бантик, парень ухмыльнулся. — Надо новенькую купить. Розовую. Да, Женек?              Девчушка довольно захихикала и обвила Холмогорова за шею ручками. Космос прижал ее к себе так сильно, как что-то очень-очень дорогое сердцу, самое ценное, что есть в его жизни. Счастье, возникшее абсолютно неожиданно, но изменившее в одночасье все, что было «до». Подхватив малышку на руки, он встал, сияя какой-то особенно нежной, трепетной улыбкой. Тома даже заметила в его синих глазах заблестевшие слезинки. Сентиментальный и ранимый, как старый дед. А если без шуток — прекрасный, искренний парень с широкой, бесконечной, как космос, открытой душой.              — Женек, будешь вместе со мной свечи на торте задувать? — обратился к девочке именинник.              — Буду!              — Молоток! Дай пять.              Женька шлепнула ручонкой по широкой мужской ладони. Витя, вроде, улыбался, но глаза его были грустные и потухшие, прямо как те самые свечи на праздничном торте. Вспоминал ли он Полину? Иногда. Сожалел? Отчасти. Думал ли он, что упустил свое счастье?              День рождения — грустный праздник. Особенно, когда ты одинок в толпе радующихся за тебя гостей.       

***

      Стрелка приближалась к девяти часам вечера. Празднование давно переместилось из офиса в ресторан «Астра», но Георгий Иванович такое времяпрепровождение вряд ли бы оценил по достоинству. Как в старой сказке: в полночь карета обещала превратиться в тыкву, пажи в мышей, а жизнь — в сущий кошмар.              Из такси Валера и Тамара вышли на остановке, до дома Ланских добирались, как и всегда, в обходную. Выпускать мягкую ладошку из рук совсем не хотелось — так ладно она умещалась и грела своим теплом. Затормозив у подъезда, влюбленные слились в поцелуе, не желая расставаться.              — Мне пора, — прошептала Валере в губы девушка. — А то несдобровать.              — Как мне все это надоело, — устало выдохнул Фил и прижался к ее лбу своим. — Прячемся, как преступники.              — Выпил бокал шампанского и теперь море по колено? — усмехнулась Тома. — Захотелось острых ощущений?              — Меня острыми ощущениями не напугать. А вот за тебя волнуюсь.              — Да ладно, Маяковский. Когда-нибудь все наладится, — она улыбнулась и ласковым движением поправила распушившиеся от ветра волосы Фила.              — Кстати! Ты знала, что твой ненаглядный Маяковский почти год просидел в Бутырке?              — Как романтично. Откуда такие глубокие познания?              — У Оли книжку одолжил.              Улыбка с девичьего лица медленно сползла. Валера предполагал, что его любознательность произведет немного иной эффект.              — Ты чего?              — Ничего.              — Так, начинается. Что не так?              Она дернула плечиками, типа безучастно, типа наплевать. Фил разулыбался, точно чеширский кот.              — Ты что, ревнуешь?              — Дурак.              — Ревнуешь, — довольный, как слон, Валера притянул ее к себе и попытался поцеловать, но Тамара ловко уворачивалась.              — Не обольщайся.              — Признайся, что ревнуешь.              — Ни за что.              Каждый раз, когда их губы соприкасались, по телу разливалось море удовольствия. Нежное, тягучее, как мед, теплое, согревающее и ласкающее своими волнами. Заставляющее сердце биться с особым трепетом, а время замирать.              — И часто ты к этой Оле заглядываешь? — на выдохе поинтересовалась девушка.              — Мне книжку Белый привез. Хорош вредничать.              Опять включила капризную девчонку. Ту самую разъяренную Фурию, с которой Фил так долго воевал, чтобы пробраться к милой принцессе.              Любовь — это волшебство, самая светлая магия. Какие чары соединяют, влекут друг к другу абсолютно чужих людей, проживающих такие разные жизни. В один день ты просыпаешься с четким осознанием, что без этой девушки жить невозможно, без нее все не то и жизнь уже не жизнь.              — Томка?              — М?              — Успокоилась?              — Господи, да! Еще есть глупые вопросы?              В районе груди сильно запекло, а бархатная коробочка, что грела карман уже второй месяц, казалось, потяжелела раз в сто.              — Ну, есть один, вообще-то.              Валера опустился перед девушкой на одно колено и полез в карман трясущейся рукой, второй сжимая ее пальчики — вдруг захочет убежать.              — Напоминаю, я не птица-говорун. Красивого предложения можешь от меня не ждать.              — Ты что творишь? — Тома срывалась на истеричный смех.              — Я хотел сделать все красиво, пригласить тебя в ресторан. Но понял, что хочу сейчас. Вот прямо здесь и сейчас.              Жизнь скоротечна, а в условиях нынешних реалий — вдвойне. В любой момент все может закончиться, оборваться. И жалеть о неисполненных мечтах, невыполненных целях, несказанных словах будет поздно.              Парень распахнул футляр, внутри которого дожидалось своего часа колечко с деликатно поблескивающим камушком. Истерика Томы набирала обороты — она засмеялась, закрыв лицо свободной ладошкой.              — Ты только не спеши отказываться, если не готова. Если подумать надо и все такое…              — Да.              — Не понял, — Фил нахмурился, пытаясь собрать остатки ума воедино. — Что «да»? Хочешь подумать?              — Я согласна.              — Правда?              Тома нетерпеливо цокнула и вытаращила глаза. В мгновенном проявлении эмоций и вспыльчивости они с Космосом были похожи, как сиамские близнецы.              — Филатов, ты меня отговариваешь? Хочешь услышать другой ответ?              — Не хочу, — продолжая стоять коленкой в холодной луже, ответил Валера.              — Ну и все. Тогда целуй меня.              В глазах Фила пробежала не характерная для него, такого серьезного и непреклонного, мягкость, нежность, трепет. Счастье. Уверенным движением он прильнул к ее губам, сладким, любимым, родным, манящим. Потеряв счет секундам, минутам, годам, времени, он не отрывался от любимой. От той, которую готов назвать своей женой.              Валера чуть отстранился, продолжая искать в лице Томы подтверждение реальности происходящего. Что теперь она навсегда его.              — Вот так просто?              — Филатов, ты достал, — она рассмеялась ему в улыбку и увлекла в очередной нежный поцелуй.              — Ты сумасшедшая. Ты знаешь меня полгода.              — А ты больно умный, получается? Ты меня тоже знаешь всего полгода.              — Мне кажется, я знаю тебя всю жизнь.              — Так мне выходить за тебя замуж или как?              — Выходить. Не обсуждается.              Взяв девушку за руку, Валера надел кольцо на ее тонкий пальчик. Движение это отозвалось странным чувством внутри. Сердце требовало перемен, требовало жить дальше, требовало верить в светлое будущее, и этот жест, обозначающий, что их тропинки объединяются в одну длинную дорогу из желтого кирпича, которая ведет к бесконечной любви, заставлял трястись от восторга.              Тома хотела увидеть выражение его лица, но ощутила жадные до поцелуев губы на своих. Сопротивляться не было сил. Ощущение его тепла на коже заставляло тело гореть пожаром. Они делили одно дыхание на двоих. Теперь они будут делить весь мир на двоих.              — Отец меня убьет. Может, ты сам сообщишь ему эту радостную новость?              — Думаешь, меня он не убьет?              — Убьет. Убьет обоих.              — Обещаю любить тебя до самой смерти.              — А я и после буду.              Жизнь продолжается. Теперь она никогда не будет прежней.       

***

             Фил решил не ехать обратно в ресторан. Впервые не хотелось напиться на радостях. Хотелось в здравом уме и светлой памяти принять, осознать новое для себя чувство. И разделить его с кем-то родным и близким.              Валера отворил входную дверь. На кухне и в комнате теть Нины горел свет. Истощенно свистел чайник.              — Теть Нин, Вы дома? — парень стаскивал ботинки, заглядывая в коридор. — Я торт купил. Ваш любимый, киевский.              Тишина. Только чайник продолжал заполнять своим писклявым сопрано пространство бывшей коммуналки.              — Теть Нин, Вы где? Пойдем чайку попьем?              Фил прошел на кухню. В нос ударил тревожный запах успокоительного — на подоконнике стоял открытым бутылек с каплями для сердца. На столе валялась пустая упаковка нитроглицерина. Валера водрузил торт на тумбу и выключил плиту. Чайник облегченно затих.              Парень вернулся в коридор и замер перед закрытой дверью соседки: оттуда Якубович торжественным тоном предлагал игрокам крутить барабан, а зрители фальшиво гоготали и аплодировали.              — Теть Нин, — Валера постучал, но никто не отозвался. Он опасливо толкнул дверь вперед.              Женщина сидела перед телевизором в любимом кресле, накрыв ноги пуховым платком. Очки сползли, голова запрокинута. Спицы и пряжа валялись на полу. Одна рука безжизненно свисала с подлокотника, вторая держала черно-белую фотографию ее погибшего сына. На ватных ногах Валера подошел к соседке.              — Теть Нин… — прошептал он, цепляясь за последнюю надежду — вдруг она задремала?              Не отвечает. Фил аккуратно убрал выбившуюся из гульки седую прядь, погладил женщину по голове.              — Теть Нин?              Молчит. Пульса нет. Он пошевелил ее за плечо — не реагирует. Валера выключил телевизор и сел рядом, прямо на пол. Как верный пес, которому хочется выть от тоски на могиле хозяина.       В звенящей страшной тишине громко тикали часы, напоминая, что жизнь продолжается.