Дети подземелья

октябрь 1991-го…

             Стоял теплый солнечный день, будто улыбалась сама матушка-природа. Ни тревожного ветерка, ни моросящего дождика, ни тумана, что буквально вчера окутывал столицу пеленой. Даже крикливые вороны разлетелись по своим делам, уступив место воробушкам, которые трещали без умолку. Кажется, некто из поднебесной канцелярии преподнес прощальный подарок.              — Отмучалась, моя хорошая, — Машка всхлипнула и провела пальцами по фотографии теть Нины на кресте.              Гоша приобнял девушку за плечи. Она скрыла дрожащие губы за платочком и склонила к мужу голову, как плакучая, тоскующая ива.       Валера, не отрываясь, смотрел на черно-белый снимок. Милое сердцу лицо, усеянное морщинками, светилось добродушной улыбкой. В глазах плескалось материнское понимание, которое было готово оправдать любой поступок. Поддержать, утешить, подбодрить, дать совет…       Валентина Аркадьевна, приставленный к сироте представитель администрации, постучала костяшками по двери. Судя по свернувшемуся в приступе брезгливости лицу, женщина не получала должного удовольствия от процесса своей благороднейшей работы. Таскаться за копейки с детдомовскими лбами по гадюшникам, по загаженным подъездам, после которых туфли не отмыть — не самое лучшее времяпрепровождение. Как же мерзко, думала она, видеть на этих наглых рожах не благодарность, а животный испуг. Как у щенков, которых выбросили на улицу под проливной дождь.              — Бегу-бегу, — суетился кто-то по ту сторону двери.              В замочной скважине щелкнул ключ и из квартиры выглянула женщина: голова покрыта белой косынкой, а на талии топорщился цветастый фартук.              — Что застыл? Проходи, — Валентина Аркадьевна не очень-то любезно подтолкнула в спину нерешительного детдомовца своей костлявой рукой.       — Здравствуйте.              — Здравствуй, добрый молодец.              Душевно и как-то понимающе улыбнувшаяся женщина в платке отошла от двери, пропуская нового постояльца в пристанище — хрущевские хоромы с ободранными обоями и затопленным потолком. С багажом в виде полупустой спортивной сумки, где хранилось нажитое приданное — носки, белье, сменная одежда да боксерские перчатки, юноша переступил порог коммунальной квартиры.       На кухне шипело и скворчало. И, признаться, несло оттуда, будь здоров — чем-то прогорклым, чем-то, что будет крайне сложно отодрать от сковороды.       Дверь в первую по коридору комнату, слева, была приоткрыта. Сложив на подлокотник дивана стройные ножки, блондинка в экстремально коротком халатике красила ногти и мурлыкала себе под нос что-то из репертуара Софии Ротару. Вот это уже интереснее…       В следующей комнате громко орал телевизор и не менее громко полупьяный мужской голос. Зритель спорил с диктором на бутылку пшеничной, что генсек в очередной раз примет неверное политическое решение. Это если переводить его эмоциональную тираду на литературный язык.       — Твоя, — Валентина Аркадьевна указала рукой на самую дальнюю дверь. — Пойдем. Распишешься.              Парня ожидала крохотная комнатушка с железной кроватью, пошарпанным столом и с каркасом платяного шкафа, с которого были сняты дверцы. Спасибо, хоть полки оставили. А вот что на них размещать — другой вопрос.              — Вот здесь подпись. И здесь. Да не здесь, глаза разуй! — женщина тыкала своим острым коготком по пространству бюрократического бланка. Голова ее была забита мыслями о правильно оформленных документах, а не сочувствием или желанием подсказать вмиг повзрослевшему мальчишке из детского дома, как жить дальше. — Вот ключи. Счастливо.              Стерва в песочном брючном костюме испарилась, как старая ведьма из давно забытой детской сказки. Вот и все. С новосельем и с совершеннолетием, Валерий Константинович.              Парень продолжал стоять посреди комнаты, беспомощно водя головой по сторонам, как болванчик. И что со всем этим добром, прикажете, делать? Он решил, что надо отправиться за советом к Льву Леонидовичу, к тренеру по боксу. Уж дядька Черномор, точно, не бросит его в беде.              — Эй, добрый молодец. Тук-тук, — в комнату заглянула та приятная женщина в косынке. — Голодный?              — Нет.              Предательски заурчащий желудок сдал врунишку с потрохами. Что такое яблоко, прощальный подарок воспитателей, для растущего не по дням, а по часам организма боксера?              Женщина хохотнула. Да так душевно и заразительно, что и парень заулыбался.              — Меня теть Нина зовут.              — А по отчеству как?              — Тьфу ты! Теть Нина я. Делов-то.              — Валера.              — Будем знакомы. Пойдем чайку попьем? У меня варенье есть. Клубничное, — словно лучший торгаш с «Рижского» рынка, женщина таинственно прищурила глаза.              Вроде бы, на чаек в чужой дом приходят с гостинцами. А боксерские перчатки или носки предлагать к столу — как-то несуразно.              — Я не голодный. Правда.              — Пошли-пошли. У меня сынок с ночной скоро придет. Примерно твой ровесник.              Боевой тетушке отказать было сложно. Фил оставил у кровати спортивную сумку и поторопился за соседкой — в прямом смысле, вливаться в коллектив.              — Да чтоб вас всех подкинуло да разорвало…              — Ромка, твою за ногу! — теть Нина внезапно загорлопанила и стукнула кулачищем по хлипкой двери, откуда до сих пор доносились дебаты зрителя с телевизором. — Хорош голосить! Достал уже! Пойдем, Валерушка. Пойдем, мой хороший…              Фил стоял в коридоре и потухшим взглядом смотрел на квартиру, которая в одночасье стала чужой. Будто похолодела и покрылась мерзким илом. Ни к чему не хотелось прикасаться. Все напоминало о теть Нине. Вот тут она разлила борщ, когда бежала кормить валяющуюся с температурой Машку. Сюда просила икону перевесить. Правда, Валера в тот день вбил гвоздей двадцать, потому что каждый раз расположение теть Нину чем-то не устраивало. У этой стены на стуле со спинкой она оставляла сушиться халаты после стирки, а в этом углу бросала тяжелую авоську после многочасовых прогулок по рынку, где больше поболтать любила да поторговаться, чем покупки делать.              Тома прижалась сзади. Мягко обвила Валеру, сложив руки на его твердой груди, словно хотела создать вокруг любимого незримый защитный кокон, чтобы оберечь от потрясений и боли. Она молчала, ведь порой действиями можно сказать куда больше.              На похоронах Тамара была, разумеется, рядом и держала Валеру за руку всю траурную процессию. Несмотря на столь короткий промежуток времени с момента знакомства, она успела искренне полюбить теть Нину, которая одним своим присутствием создавала вокруг семейный уют и тепло. Тома тихонько и как-то смиренно плакала, пока батюшка читал панихиду по усопшей, но разразилась истерикой, когда гроб начали опускать в могилу. Холодный ком земли в руке, апогей ужасного ритуала, жестоко отрезвляет. Безнадежно рушит иллюзорную надежду на то, что все это — лишь страшный сон или дурацкое театральное представление.              Как же в квартире мучительно тихо. Ни орущего на диктора дяди Ромы. Ни орущей на жениха Машки. Ни громко хохочущей теть Нины. Никого. Только часы в ее комнате тикают отбойным молотком, бессердечно отбирая минуты чужих жизней.             

декабрь 1991-го…

      По аудитории порхал приятно щекочущий ноздри аромат мандаринов. Доска, часы, портреты гениев юриспруденции и права в любом его проявлении были украшены пушистой мишурой.              Любовь Романовна, приятнейшего вида пухленькая женщина, напоминала фею-крестную из всем известной истории, а еще была куратором студенческой группы, в которой училась Тамара. Богославская преподавала дисциплину «Основы гражданского законодательства» и обожала устраивать различные активности, чтобы сплотить разношерстный коллектив, состоящий из бунтующей молодежи. Вот и сегодня она решилась дать будущим юристам задание со звездочкой: велела разбиться на пары и разобрать темы для группового доклада.              Тома со школы привыкла рассчитывать только на себя — с понятием «доверие» у нее были некоторые сложности. Проблематично, знаете ли, хорошо относиться к людям после того, как на протяжении десяти лет тебе в лицо улыбаются, а за спиной обсмеивают.              С завистливой грустинкой в глазах она наблюдала, как нормальные, психически здоровые члены общества с энтузиазмом объединяются в команды. Последняя надежда в виде безобидного, в целом, довольно неплохо относящегося к ней Тимофея канула в небытие — в его хилое плечо безапелляционно вцепился бугай-троечник, который явно не хотел напрягать извилины и решил, что Меньшиков охотно возьмет на себя эту ношу.              Хамло Сергеевич Воскобецкий пялился в сторону одногруппницы, крайне довольный ее одиночеством.              Оставался, конечно, еще вариант — но не запасной, а, скорее, как смерть, неизбежный и неминуемый. Тихий ужас, последний вопль, а вовсе не решение проблемы.              Девушка украдкой покосилась на Громова. Развалился, как орангутанг, на последней парте третьего ряда. Взгляд он, совершенно точно, почувствовал, но предпочел проигнорировать.              Любовь Романовна оглядела аудиторию. Ребята уже давно принялись обсуждать друг с дружкой темы для коллективных работ, и лишь два студента оставались в гордом одиночестве на своих местах.              — Димочка, — ласково обратилась женщина к юноше, который напрягся всем телом, предвкушая беду. — Пересядь к Томе.              — Может, не надо?              — Давай-давай, мой хороший. Без разговорчиков.              Тяжко выдохнув, словно перед походом на эшафот, парень собрал со стола лекции и пересел к Ланской за парту.              — Слышь, Гром, а че лицо такое обреченное? — к «наслаждающимся» обществом друг друга коллегам обернулись закадычные друзья, Краснов и Петренко — главные приколисты курса.              — Доска там, — на всякий случай напомнил грозный Громов ребятам.              — Дедушка Мороз послал тебе такого «клевого» напарника, а ты сидишь рожу кривишь.              — Я тебе сейчас твою выпрямлю, — тихим хрипом пригрозил парень, напоминающий бойцовского пса, готового вгрызться в глотку противника. Потрясающий напарник. — Свалили оба.              Ребята саркастично поцокали, но тем не менее отвернулись: решили не нарываться на неприятности, ведь от этого чокнутого можно ожидать, чего угодно — кулаки чесать направо и налево он любил. Даже сейчас сидел со свежей рассечкой под правой бровью.              — Необязательно демонстрировать всем своим видом, как ты «рад» быть со мной в паре, — медленно прошептала девушка, стараясь проявить всю желчь и неприязнь через голос. — Я, знаешь, тоже не в восторге.              — Предлагаю разговаривать только по существу.              Тема ребятам досталась «Пределы и способы осуществления гражданских прав». Дима до гневного хруста сжал скулы: даже здесь подвела, шельма — вытянула своей культяпкой одну из самых дурацких тем.              Любовь Романовна дала студентам две недели на подготовку доклада на тридцать листов и перешла к формальностям из разряда, сколько миллиметров нужно отступить от края до рамки и какой пастой следует оформить титульный лист и заголовки.              Громов чертыхнулся и попытался расписать ручку, но чернила закончились. Тома молча положила перед ним запасную — напарник как-никак. Даже не смотря в сторону дара волхвов, Дима повернулся к соседнему ряду.              — Меньшиков, — позвал он Тимофея шипящим, змеиным шепотом. — Меньшиков!              — Чего тебе?              — Дай ручку.              Ну все, довольно! Сколько можно терпеть этот детский саботаж и наглую дискредитацию? Тамара подняла руку, умоляя саму себя не высказать этому слизняку все, что о нем думает, прямо в его наглую физиономию.              — Что такое, Томочка? — Любовь Романовна опустила на острый носик очки-половинки.              — Можно мы работу по отдельности писать будем?              — Поддерживаю, — тут же согласился с ней Громов.              — Что, развод и девичья фамилия? — активировался Воскобецкий, сияя ясным солнышком в этот пасмурный декабрьский день. — Не сошлись характерами?              — Стас, прекрати, пожалуйста, — педагог тактично остановила бьющий из парня поток искрометного юмора и подошла к горе-напарникам. — Дима, что у вас случилось?              — Лично у меня все прекрасно. Но работу писать я хочу один.              — Поддерживаю, — язвительно полоснула в ответ Тамара.              Богославская мягко улыбнулась:              — Работа коллективная, друзья мои.              — Рассмотрите наше ходатайство. В качестве исключения из правил.              Ланская изогнула бровь. Оказывается, это вредное, ленивое, вечно прогуливающее существо владеет хоть какими-то юридическими терминами. Не все потеряно.              — У вас есть прекрасная возможность научиться доверять другому человеку.              — Хреновая возможность, Любовь Романовна, — несколько печально усмехнулся Громов. — Доверие — это главная блажь и наивность человечества.              — А ты попробуй, Дим. Начните хотя бы с понимания. Поищите друг в друге не минусы, а плюсы. Вот что есть у Томы, чего нет у тебя?              Местные Биба и Боба захохотали. Один из них стеснительно объяснился:              — Любовь Романовна, ну, это уже какой-то разговор восемнадцать-плюс получается.              — Ой, Краснов-Краснов… доиграешься ты у меня когда-нибудь, — женщина покачала головой, но не строго, а с ироничной улыбкой на устах. — Дим, вот ты, например, жутко неусидчивый. Много отвлекаешься. А Тома, наоборот — собранная, сосредоточенная. Зато ты быстро вникаешь в суть, а она сначала собирает факты. Вам, на самом деле, есть, чему поучиться друг у друга. Для вас обоих это будет полезный опыт. Как думаешь?              — Думаю, что мои гражданские права, как никогда, ущемлены.              — Ребятки, — обратилась ко всем присутствующим, а не только к враждующим кланам, преподаватель. — Неважно, будете вы работать в органах, в суде или вообще уйдете из профессии. Везде важно уметь работать в команде. Тома, что скажешь?              Дело не выгорит, подумала Ланская. Из-за этого ленивого придурка, лодыря Царя небесного она нахватает неудовлетворительных оценок и все — прощайте, авторитет, стипендия и диплом с отличием. Но пасовать перед трудностями не хотелось. Валера говорит, в боксе не так важно наносить удары — куда важнее суметь выстоять под натиском, чтобы под конец выдать сокрушительный победоносный апперкот. Что ж, вызов принят.              — Будем работать над доверием, Любовь Романовна, — притворно податливым тоном паиньки отозвалась Тамара.              — Умница. Тогда продолжим занятие.              Громов раздраженно шмыгнул носом. Мысли его беспокойно метались, как душевнобольные пациенты в одиночном карцере.

***

      Поле покрыла темным одеялом глубокая ночь. Путеводной звездой для еле ползущего сквозь метель линкольна стал стелющийся над оврагом сизый дым.              Машина остановилась за белым бмв, припаркованным у обочины. В нескольких метрах от автотрассы парней поджидало жуткое зрелище. В черной мазде лежала гора обгорелых трупов. На снегу отпечатки множества мужских ботинок и следы легкового автомобиля.       Стрела, назначенная с чрезвычайно самоуверенными братками, прошла в пользу команды Белова. Финал, конечно, мог быть другим, однако Антибиотик предложил именно такой метод решения вопроса — устранить не угодную ему группировку. Ленинградский Мефистофель теперь частенько давал подобные распоряжения: марать руки своих бандюков без особого повода он не хотел, поэтому приказывал решать подобные грязные делишки должникам. А Саша что? Как говорится, мы предполагаем, а Бог располагает.              — Ну как оно, зайчики? — бригадир спускался к подчиненным, заметающим улики.              — Все полегли, — отозвался Карельский. Одной рукой он поочередно пожимал крепкие ладони начальства, в другой держал канистру бензина. — Борзые, жуть.              — Уже нет, — оголил в усмешке полусгнившие зубы Гарик, однополчанин Максима. Крайне скользкий тип, как до последнего считали Фома и Салага.              Саша заглянул в салон автомобиля. На сидении ящик водки, пакет с апельсинами. Похоже, ребятки не планировали погибать за пару дней до Нового года. Но Виктор Павлович Говоров решил иначе.              Фил подул на обледеневшие от мороза ладони. Жаль, в скованную мерзким чувством душу никто не мог вдохнуть чуть больше тепла и света. Космос приподнял воротник пальто, укрываясь от раздухарившийся метели, а Витя курил, пряча сигарету от шального ветра, и озирался по сторонам. Местечко напоминало сцену из голливудского фильма ужасов. Печально, что главными антагонистами этой кинокартины являются они, простые парни из Западного Бирюлево.              — А завтра я с Женькой на утреннике буду распевать «Раз, два, три. Ёлочка, гори», — всматриваясь в столб из огня и дыма, горько хмыкнул Космос. — Блядство, а не жизнь.              — Да ладно тебе, чудище. Не строй из себя нежную принцессу, — Белов хлопнул товарища по спине. Настроение, на удивление, у него было приподнятое. В голубых глазах отражались языки пламени, а на лице застыла ужасающая своим равнодушием маска. — Гори, гори ясно. Чтобы не погасло.       

***

      Новогодняя ночь — ночь чудес, надежды и особенных желаний. Из года в год каждый загадывает что-то свое: кто-то — найти любовь, заработать кучу денег, купить машину или квартиру. А кто-то — простого человеческого счастья, за которое не придется расплачиваться кровью близких.              Праздник было решено отмечать у Беловых. Квартира на Котельнической набережной смогла вместить не только бригадиров и их прекрасных спутниц, но также и Елизавету Андреевну, которая поклялась себе продвигать мораль и культуру в беспросветную темноту быдловатых хулиганов.              Пока мужчины басили и хохотали в гостиной, женщины суетились на кухне. Елизавета Андреевна кружилась вокруг упитанного гуся, которого мариновала по старинному семейному рецепту. Люда занималась закусками: нанизывала колбасу, сыр, забугорные оливки на шпажки. На плечи Тамары легла ответственность за нарезки, фруктовую и овощную. Оля заправляла соусами салаты, а намалеванная кукла, с которой прибыл Витя, курила у окна не у дел.              Белова сегодня приветливостью не отличалась. Губы сжаты, бровки нахмурены, движения резкие, а тело напряжено, как тетива перед выстрелом. Гостям хозяюшка вряд ли была рада, но «супружеский долг» обязывал натянуть фальшивую улыбку.              Пообщаться с ней после дня рождения Пчёлкина так и не удалось. В офисе «Курс-Инвеста» она никогда не появлялась — то ли Саша не приглашал, то ли сама не особо интересовалась делами мужа.              Оля решила, что в миске с крабовым салатом не хватает кукурузы. Полезла в холодильник, достала банку и хлопнула дверцей. Каждое движение источало нерв и злобу.              — Черт! — шикнула девушка, прислонив пальчик к губам — порезалась жестяной крышкой. По руке потекла кровь, окропив белое полотенце, что валялось на столе около разделочной доски, алыми каплями.              Все слетелись на помощь. Люда заохала-заахала, а Елизавета Андреевна, как у себя дома, начала распахивать дверцы навесных шкафчиков в поиске аптечки и перекиси водорода.              — Нормально, ба. Не трогай, — без особой ласки огрызнулась обычно кроткая внучка и отдернула руку от Суриковой-старшей.              — Дивный салатик получился. Вместо крабовых палочек — женские пальчики, — неуместно хихикнула спутница Вити, изо рта которой пахло табачным заводом.              Хозяйка дома каким-то диким, затуманенным взглядом уставилась на полотенце с капельками крови. Гипнотизировала его, да и сама медленно погружалась в транс.              — Оля… — Тамара аккуратно взяла ее под локоток. — Оль, ты как?              Белова вернулась из тонкого мира, стервозно изогнув тонкую бровку.              — Я? Да лучше всех! — она схватила полотенце и, скомкав, швырнула в мусорное ведро. Перевела взгляд на Алису, подружку Пчёлкина. — Угостишь даму сигареткой?              — Олюшка!              — Ба, не трогай меня сейчас, — Белова демонстративно закурила прямо на кухне.              Елизавета Андреевна поджала и без того тонкие губы и осуждающе покачала головой:              — Видел бы тебя твой отец. Что с тобой происходит? У тебя ведь…              — Да знаю, знаю! — заорала не свойственным хрупкой девушке голосом Оля, отчего Люда вздрогнула всем телом. — У меня богатая внутренняя жизнь! Лучше вообще не трогай меня — я истеричка!              Хлопнув по столу ладошкой, отдернув занавеску так, что с карниза на ламинат упали три железные петельки, девушка выбежала на балкон.              Елизавета Андреевна расплакалась. Да так горько, словно маленький ребенок, которого ни за что наругала строгая мать. Люда тут же кинулась обнимать и успокаивать старушку, а Тома решила, что нужно успокаивать Белову. Вдруг в таком состоянии она надумает прогуляться по перилам и сигануть камнем вниз.              Не предполагая ничего хорошего, Тамара вышла на балкон с такой осторожностью, будто ступала по недавно взятой коркой льда Москве-реке.              — Оль…              Белова не поворачивалась. Курила и только плечики ее содрогались в рыданиях.              — Я не железная.              — Ну все, все… — на свой страх и риск, Тома подошла поближе и погладила «я-истеричку» по спине. На удивление, ничего не стряслось. Об голову даже не разбили пепельницу, а это уже хороший знак. — Что случилось? С Сашкой поругались?              Ольга странно усмехнулась:              — У него появились другие увлечения.              Новая пассия? Да быть не может, подумала Ланская. Белов только и делает, что зудит о жене: Оля-Оля-Оля, все для любимой Оли. Исключено, чтобы он ходил налево.              — Пардон, если я перегибаю палку, но ты сошла с ума. Он любит тебя больше жизни, — Тамара принялась ждать пепельницу на своей голове за такое смелое невежливое утверждение.              — Сошла с ума… Да я с ним совсем сумасшедшая стала, — вглядываясь в огни ночного города, прошептала девушка и вдруг игриво улыбнулась.              — Ты чего?              — Подружку свою вспомнила, Таньку. Просыпаюсь я как-то ночью, а она стоит такая в окне в ночнушке…              Белова попыталась передразнить любительницу экстремальных ощущений и, присвистнув, забавно свела выпученные глаза к переносице. Обреченные своей участью жены бригадиров-декабристов рассмеялись.              — Вот и я хожу так за Сашкой. Как лунатичка, — Оля снова погрустнела и пронзительно заглянула в глаза подруги по несчастью. — А если сорвусь?              На кухне забасили голоса и дверь бесцеремонно отворилась.              — Ты че исполняешь? — на балконе объявился Саша, растеряно поглядывающий то на жену, то на Тамару. — Заходите. Замерзнете.              — О, мрачный муж пришел, — Оля будто бы назло развернулась спиной к окнам и раскинула по перилам руки в волевой, уверенной позе. — Что, Белов? Я должна девчонке маленькой врать, как классно быть замужем за бандитом?              — Ты че мелишь? Домой, сказал, зашла!              Девушка продолжала язвительно улыбаться, посматривая на супруга, как на жалкое ничтожество, отчего он закипал, как вулкан перед извержением. Кажется, именно такого эффекта эта голубоглазая лиса и добивалась. Белова перевела взгляд на Тамару:              — Ничего прекрасного в таком замужестве нет. Беги, пока не поздно.              Походкой гордой пантеры Ольга прошла к двери, соревнуясь с мужем в зрительном контакте. Саша проиграл.       

***

      По классике, Тамара была обязана вернуться домой вовремя. Вовремя — это девять часов вечера и ни минутой позже. Так что ни о каких поцелуях под бой курантов не могло идти и речи. К слову, Тома так и не решилась рассказать отцу, что согласилась выйти замуж за ненавистного им Филатова. Кольцо не носила — любовалась перед сном, пряча на день под подушкой, словно сокровище в песках необитаемого острова.              А время шло. Две недели назад Тамаре исполнилось восемнадцать, так что выходить замуж теперь можно со спокойной совестью, не смущая любопытных сотрудниц ЗАГСа и остальных бюрократических кабинетных крыс своим юным возрастом.              — Праздник удался, — грустно улыбнулся Фил, выходя из подъезда Беловых. — Как тебе?              — Оливье вкусное было, — пожала плечами Тамара и улыбнулась.              Валера притянул любимую к себе в объятия.              — Не передумала?              — Опять меня отговариваешь?              — Нет.              — Смотри мне. Когда-нибудь у тебя получится. А пока, — девушка запечатлела на его губах кроткий поцелуй, — пока не передумала.              — Пора рассказать отцу.              — Обязательно. Но уже в следующем году. Не хочу сегодня ещё один скандал.              Во дворах начали запускать первые салюты. Небо сияло искрящимся звездопадом. Слушая приятный хруст снега под ногами и раскатистые залпы, взрывающиеся над головой, влюбленные брели к дороге, чтобы поймать такси.              Тома поглядывала на пустые и холодные окна многоквартирных домов одной из самых элитных улиц Москвы.              — Ты замечал, что год от года становится все меньше и меньше украшенных окон? Как будто кто-то похитил новогоднее чудо.              — Не обращал внимания.              — У людей массово пропадает новогоднее настроение. Депрессивненько, правда? — грустно подытожила девушка.              И не только настроение. Огромными списками без вести пропадают люди. Бандиты, убийцы, преступники, маньяки — городская чернь разрастается по карте грязной опухолью, поглощая мирных жителей, как голодное страшное чудовище. Девяносто первый год стал самым кровавым в жизни бригадиров — забрал лучших, любимых, невиновных. Говорят, время — это деньги. Нет, время — это кровь. Посмотрим, какие сюрпризы преподнесет девяносто второй.