42. Слушая ветер перемен
2 января 2023 г., 13:07
Примечания:
🎵 Scorpions - Wind of change
январь 1992-го…
Вместо того, чтобы проводить время с женихом и планировать свадьбу, о которой отец, к слову, все еще не был в курсе, Тамара не вылезала из библиотеки. Поджилки тряслись в предвкушении зимней сессии, правда, чуть радовал тот факт, что напротив большинства предметов в табеле стояли «зачеты». Оставалось отстреляться только за основные правовые дисциплины. В рейтинге профессий мечты Ланской, помимо адвоката и судмедэксперта, за первое место боролся еще и букинист — это такие специалисты книжной торговли, которые занимаются исследованием и перепродажей старинных книг, разыскивают редкие издания. Находиться в святая святых, в библиотеке, девушка обожала: в воздухе парил тот самый запах, слух приятно щекотал мягкий шелест страниц в почтительной тишине. Но сегодня тишь да благодать наглейшим образом нарушал Громов, то и дело шмыгающий своим сопливым носом. Разумеется, эта ленивая скотина, привыкшая все, вероятно, даже собственную жизнь откладывать на волшебное «потом», ничегошеньки не подготовила к докладу — пальцем о палец не ударил, а сдавать готовый реферат уже завтра. Тамара это предвидела, поэтому его часть материала готовила одновременно со своей, чисто на всякий случай. Интуиция, как и всегда, не подвела. Поймав Громова на консультации по философии, девушка потащила напарничка в библиотеку, чем бессовестно нарушила его грандиозные планы на вечер. Хм, вот оно какое на вкус, доверие. — Я был занят, — так объяснил свое чрезвычайное чувство вседозволенности Громов и надулся напыщенным индюком. — Интересно, чем. Бухал и бил людей? — Не твое собачье дело. Глаза его блуждали по страницам томика «Гражданского права», как по дремучему лесу — читали даже не по диагонали, а сразу через три абзаца. — Тебе на будущее вообще наплевать? — Слушай, только не делай вид, что ты ради меня стараешься. — Куда ты без образования? Грузчиком в универмаг? — Выключай мать Терезу. Меня уже тошнит от тебя и твоих нотаций. Так вот, как чувствовал себя Валера, когда она ему постоянно хамила. С вечно крутящимся на кончике языка, едким, но не высказанным обзывательством и ощущением тотального уничижения. Надо будет обязательно перед ним извиниться. А сейчас — попытаться держать себя в руках, чтобы не звездануть этого придурка толстенным фолиантом по черепу. — Послушай, Громов… — Да ты умолкнешь сегодня?! — Молодые люди! — грозно шикнула библиотекарша — высохшая, почти мумифицированная старушка в очках, которые больше походили на линзы астрономической обсерватории. Следующие полчаса «напарники», стиснув зубы, а кто-то, все еще шмыгая треклятым носом, изучали материал для доклада. Дзен длился недолго. С разрывающим ушные перепонки скрежетом ножек стула об пол эта двухметровая горилла встала с места. — Куда намылился? Дима уставился на девушку таким удивленно-взбешенным взглядом, будто она попросила его сделать что-то крайне неприличное. — Покурить. Можно? Сколько же яда он впрыснул в последнее слово. Шепот его буквально змеиный: злобный, режущий ухо, скоблящий стекло острыми когтями. Не человек, а черт с рогами. Гневные мысли о напарнике из ада размывали слова, превращая их в набор пляшущих букв. Даже когда Громова нет рядом, он и то умудряется мешать. Что за наказание? Явился он так же эффектно, как и ушел — создавая вокруг своей персоны какофонию раздражающих звуков. Старушка-библиотекарша была солидарна с Тамарой — не отказалась бы запустить чем-то в хулигана, нарушающего всеобщее умиротворение. — Поссать мне тоже у тебя отпрашиваться? — решил уточнить юморист-недоучка, вооружившись карандашом для заметок, точнее, для почесывания макушки. — Ты невыносим. — А ты надоедливая сука. Есть в тебе хоть капля человечности? Тома запнулась о свое же собственное дыхание. Прозвучало это заявление с эффектом удара под дых — неожиданно резко и жестко. От «удара» по нутру расползлась нервозными опарышами обида, даже какая-то обреченность. Девушка захлопнула учебник. — Да пропади ты пропадом! Студентка начала спешно сгребать листы со стола, мять и портить всё, над чем так скрупулезно работала почти две недели. Библиотекарша была готова натравить на разбушевавшуюся молодежь наряд милиции. Зашвырнув все в рюкзак, Тамара быстрым шагом направилась к выходу. Загромыхал стул — доблестный «напарник» ринулся следом. — Что, Ланская? Готова из-за меня двойку схлопотать? — по стенам пустого коридора эхом бился мерзкий голос, догоняющий девушку. — Да хоть в академ уйти. Лишь бы тебя, урода, больше никогда не видеть, — не сбавляя шаг, отозвалась Тамара. — Будь осторожна в своих желаниях. Иногда они сбываются. Маньяк догнал жертву морального изнасилования на последней ступеньке лестницы и зашагал рядом, как старый добрый знакомый. Девушка повернула в главный холл — он за ней. Через фойе к гардеробу — аналогично. — Отвали от меня! — прикрикнула Тамара и сорвала с вешалки ни в чем не повинную куртку. Накинуть ее на ходу получилось, а вот застегнуть трясущимися пальцами молнию никак не удавалось. — Ай-ай-ай, а как же образование? — состроив фальшивую гримасу сострадания, издевался Громов. — Пойдешь полы намывать? Или сосать на трассу? Ах да, ты же у нас до чертиков правильная. Значит, все-таки полы? Ноги сами остановились, а глаза попытались высмотреть в его демонически ледяном взгляде хоть малюсенький намек на живую душу. Но это был пустой, бессовестный, до отвращения озлобленный человек, который отвергал и перечеркивал жирным крестом любое хорошее к себе отношение. Он не нуждался, да и не заслуживал ни внимания, ни понимания. Даже пощечина в данной ситуации была бы невообразимой роскошью. — Че вылупилась? — Ты эгоистичное, неблагодарное животное. — Хм, — оскалился Громов вряд ли от великого наслаждения комплиментом. Ничего хорошего его лицо не предвещало. — А ты-то чем лучше? Думаешь, знаешь все об этой жизни? Ни черта ты не знаешь. Пока ты сидишь на своей жопе, как крыса, в библиотеке, и упиваешься книжонками по криминалистке, вокруг умирают люди. Да что ты вообще знаешь о жизни? А о смерти тем более. На ресницах задрожала слезинка. Привороженная к демоническому взгляду девушка заплакала. Не от жестокости, не от пропитанного ненавистью грубого голоса, не от хамства, нет — в черных зрачках Громова, как на огромном экране кинотеатра, замелькали нарезки самого страшного ее кошмара. — Мать, ну мы ж договаривались, что ты хныкать не будешь. Ну, че ты? — Влад подмигнул и из глаза упала слеза. — Все нормально будет! Давай иди. — Ты же вернешься? — Да. И тортик вам с Шефом принесу. Чапай давай… Как наяву, девушка услышала прогремевший в миллионный раз взрыв. В носу возник четкий запах пыли, земли и одеколона Вити. Крик Карельского, крики других ребят. Паника, тревога, мужские басистые голоса. Снова крики. Истерика на заднем сиденье машины. Запах успокоительного. Похороны. Девушка наконец отвела глаза от лица Громова. Хотелось испариться, исчезнуть, обернуться вольной птичкой, чтобы поскорее сбежать от этого человека, рядом с которым невозможно свободно дышать. Очередной приступ тяжелой тревоги, сопровождаемый животным ужасом загнанной в капкан зверушки, подкатывал к горлу. Пульс зашкаливал. По телу мерзкими колючками пробежали мурашки. Кислород перестал быть чем-то легким и доступным, его катастрофически не хватало. Девушка тщетно вдыхала воздух, как выброшенная на берег беспомощная рыбка. В грудной клетке шипели летучие мыши, расцарапывая коготками забившееся миллиард раз в секунду сердце. Ноги подкосились, будто стояла Тома на поломанных спичках. — Ты че? Ведомая, как марионетка на ниточках, какими-то высшими силами, Тамара выбежала на улицу. Она вцепилась в лямку рюкзака, как в ладонь заботливого отца. С усилием, с диким напряжением хватая воздух, девушка добралась до скамейки у фонтанчика, заполненного до краев снегом. «Напарник» не унимался. Шел по следам, как служебная овчарка, настороженно поглядывая на одногруппницу. — Да что с тобой, твою мать? — Уйди… уйди… пожалуйста, — все еще пытаясь надышаться морозным воздухом, прошептала девушка. — Тебя трусит, как… — Громов и не подумал оставить бедную девушку в покое. Присел перед ней у лавочки. — Ты эпилептичка, что ли? Или наркоманка? — Паническая… атака… Спрятаться от него невозможно. По-детски гениально, а на деле весьма наивно Тамара закрыла лицо ладонями, чтобы хотя бы его не видеть. Адреналин превратил кровь в бурлящую лаву. Грудь и горло сдавило от удушья. Она продолжала задыхаться. Громов схватил девушку за запястья и отодрал ее руки от лица. — Приди в себя, — не отрываясь, он смотрел в поддернутые дымкой ужаса глаза. — Слышишь меня? Тамара смогла только кивнуть. — Говори со мной. — Что… что говорить-то?.. — язык прилип к сухому небу. Попытки сглотнуть не увенчались успехом. — Да что угодно! Какой я мудак, что к концу жизни ждет меня коробка из-под холодильника или притон с наркошами. Просто говори со мной. — Ты… мудак… — Для начала неплохо, — парень нервно усмехнулся. — Что еще? — Эго… эгоист… — Это я уже слышал. Давай что-нибудь новенькое. Громов казался ковбоем с лассо в руках из дурацких фильмов. Только вместо лассо цепкий взгляд почти черных глаз — поймал в ловушку и не отпускает. Так или иначе, на удивление, становилось легче. Воздух тонкими струйками попадал в нос и стал протискиваться в скованную грудь. Под кипящей на переделе крови, казалось, убавили огонь, а руки перестали дрожать. — Дай… дай сигарету. — Ух, ты ж, блять, — карие глаза приняли форму огромных блюдец. — Вот так удивила, Ланская. Полегчало, что ли? Прерывисто, но все же девушка смогла сделать первый полноценный вдох. Второй. Третий… Атака была отражена. Только битву выиграла не она, а Громов. Победоносец отпустил ее руки и встал, сияя рыцарскими доспехами. — Так что насчет сигареты? — Тома боялась на него смотреть. Стыдно. В таком состоянии ее даже отец родной не видел. Теперь «напарничек» окончательно решит, что она психичка. А если еще и растрещит кому-то — пиши пропало: Воскобецкий замучает ее до такой степени, что она сама, сверкая пятками, побежит сдаваться в психиатрическую больницу. Дима вытащил из кармана пачку, задумчиво посмотрел на нее, потом на одногруппницу и отрицательно помотал головой: — Не. Ты же девочка. — Я, вроде, сукой была десять минут назад. — Одно другого не отменяет. Тамара горько хмыкнула и потупила взгляд. Разглядывать сапоги и потоптанный под ними снег, усеянный шелухой от семечек, куда интереснее, чем смотреть на осуждающего, знающего теперь ее страшный секрет «напарника». Скамейка скрипнула, щелкнула зажигалка. Тома повернула голову: Громов протягивал ей пачку сигарет и держал наготове зажигалку. — В качестве исключения. Девушка не смогла сдержать уголки губ, которые расползлись в облегченной, благодарной улыбке. Она вытащила сигарету и непонимающе повертела ее в руках. — А как… ну… Я просто не курила никогда. Парень тихо матюкнулся и тяжко вздохнул: — Не верю, что это происходит со мной на самом деле. Ланская, я, конечно, понимаю, что и зайца можно научить курить, но я ж не дед Мазай. Судя по лицу, он проклинал все на свете, но вытащил одну сигарету и зажал ее между зубов. — Повторяй за мной, салага. Берешь… Очередной удар сердца дался тяжело — глухим, обреченным чувством, зудящим в рванной душе. Она буквально физически почувствовала, как загоревшийся после панической атаки взгляд снова угасал. — Ты тут? Или опять с катушек съехала? Раз уж сегодняшний день превратился в вечер страшных секретов, пусть шоу продолжается. — У меня на глазах погиб близкий человек. Она понимала, что все это, творящееся вокруг — как окатить ушатом ледяной воды. К чему абсолютно чужому человеку эта информация и что он с ней будет делать, Тамара не знала. Ей просто было необходимо выговориться, сказать хоть два-три слова. Кому угодно, хоть дереву. Но доверилась она ему — ненавистному Громову. Тот замер, как охотничий пес, прислушивающийся к каждому движению леса. Сигарета тлела в его зубах, огонек подбирался все ближе и ближе к тонким губам. — Хороший был человек. Добрый. Вдаваться в подробности того жуткого дня Тамара не посчитала нужным: лучше утаить при каких обстоятельствах погиб Влад. Не стоит Громову знать о чеченской ОПГ, о похищении, о жестокости и пытках, которые были совершены в отношение Салаги. О гранате, которая разорвала парня в клочья. О чувстве вины, которое разрывало душу в клочья, напоминая каждый день, что Влад погиб из-за нее. Зря рассказала, подумала Тома, нервно покручивая сигарету красными от холода пальчиками. — Лёха два дня на связь не выходил, — тихо, с вибрирующей хрипотцой заговорил Дима. — Я сначала не обратил внимание. Он же журналист — часто неделями пропадал. Но в этот раз я как будто почувствовал — что-то не так. Пришел к нему на хату. Вонь страшенная. А он в комнате, на полу лежит. Полбашки снесено. Мозги повываливались. Глаза одного нет… Парень затоптал дотлевшую сигарету и тут же подкурил следующую. Медленно опускающийся на город вечер не мог скрыть его напряженное лицо и сжатый до побелевших костяшек кулак. По дороге проехал милицейский бобик, за которым пристально следили карие глаза. Будь Громов собакой, он бы взбешенно залаял и помчался следом, костеря нерадивых блюстителей порядка на всю Петровку. — Все бездействуют и живут по принципу невмешательства. У каждого хата с краю. А все потому, что у нас не люди, а оборотни в погонах на местах сидят. Алексей Громов, корреспондент «Московского комсомольца» несколько лет вел собственное расследование, касающееся преступлений, совершаемых советскими милиционерами. Повсеместно применялось насилие к заключенным и подозреваемым, из которых, в прямом смысле, выбивали признательные показания, чтобы минимизировать количество «глухарей», так называемых нераскрытых дел. Верхи поощряли и покрывали башляющие им крупные суммы низы, когда дело касалось вымогательства взяток. С головы до пят коррумпированная милиция пала так низко, что заключала в устной форме пакты о ненападении и «торговые» договора даже с представителями особо опасных преступных группировок. — Ты не боишься стать одним из оборотней? — Нет. — А вдруг затянет? Как топь? — Меня не затянет, — твердо буркнул Дима и поиграл пачкой сигарет. — Ну так что? Будешь? Девушка поморщилась и помотала головой. — Вот и славно. А то член стоять не будет. Она улыбнулась. И наконец-то смогла застегнуть куртку, которая приятно пахла лавандовым маслом. Накинув на голову капюшон, тем самым спрятавшись от мира в свой защитный скафандр, девушка стыдливо покосилась на одногруппника: — Прости, что назвала тебя мудаком. — Принято. И все? Немного не это она рассчитывала услышать. — А ты? — М? — Ты извиниться не хочешь? — За что? Невыносимый тип. Но, оказывается, способный на простые человеческие поступки. Не конченный вариант все-таки, этот Громов. — Слышь, Ланская. А как ты относишься к шаурме? — К набору позавчерашней еды, улитой майонезом и завернутой в лаваш? — Умеешь ты аппетит испортить. — Отношусь крайне положительно. А за гамбургер и картошку-фри из «Макдональдса», который открылся ровно год назад на Большой Бронной, она была готова, не раздумывая, оттдать душу дьяволу. — За пассажем ларек открылся… — Дима с таким интригующим выражением лица начал презентовать палатку с пирожками, словно давал рецензию дорогому ресторану изысканной кухни. — «Прага» на Арбате сосет и плачет. — Ты вообще не можешь без похабщины? — Потерпи меня еще немного. Доклад сдадим и заживешь, как раньше. Эти слова отозвались внутри грустным разочарованным. Тома в глубине души понадеялась, что весь разговор носил более искренний, бескорыстный характер. Наивная дурочка, ругала она себя. — Ну так что, напарник. Ты со мной? — словно распознав чужие мысли, Громов игриво толкнул одногруппницу плечом по плечу и расплылся в хитрой ухмылке. Конечно, невозможно за мгновение перевоплотиться в другого человека, но лицо его уже не казалось отталкивающим, угрюмым полотном. Глаза перестали прожигать дырки и трепать рваными ранами за шею, как Тузик грелку. Вечно напряженная и сжатая челюсть расслабилась. Нахмуренные, надломленные брови распрямились, а уголки губ не то, чтобы взмыли вверх, но соблюдали более положительный, нежели отрицательный нейтралитет. — Только если ты, напарник, перепишешь юр-часть. Я порвала. Случайно, — чтобы сразу снять с себя все подозрения, добавила девушка. — Десять листов?! — Громов обескураженно вытаращил глаза. — Ну, вот разве ты не сука после этого? — Я бы сама переписала. Но я не разберу твою врачебную клинопись. — Ланская, чтоб ты была здорова. Сокрушаясь, как старый брюзжащий дед, Громов поднялся со скамьи и побрел в сторону Петровского пассажа, к тому самому ларьку с лучшей в городе шаурмой. Тома бежала за ним хвостиком, пытаясь задобрить «напарника» обещанием купить любую булочку за все страдания. Сошлись на пирожке с картошкой.***
Из форточки на кухню пробирался хитрой лисой освежающий морозный воздух. На стеклах в лучиках солнца переливался разрисованный вчерашней стужей ледяной узор. Шериф устроился на коврике под столом и уютно похрапывал, расположив тяжелую голову на тапочках любимой хозяйки — и ему мягко, и ей тепло. Из колонок портативной стерео-магнитолы «Рига», что стояла на подоконнике, доносился мелодичный свист и переливающиеся аккордами струны электрогитары. — I follow the Moskva Down to Gorky Park, Listening to the wind of change. An august summer night. Soldiers passing by Listening to the wind of change… Тома с отцом сидели за столом, посыпанным мукой — Ланские лепили пельмени. Они обожали готовить вместе и каждую субботу собирались на кухне: то блинчики нафаршируют, то котлет наделают, то за вареники с вишней и творогом засядут. Георгий Иванович с детства почивал ненаглядную дочурку вкусностями собственного производства, а малышка уже с пяти лет обожала крутить мясорубку с помощью крепкой руки отца. Когда жена ушла, Георгий Иванович остался один на руках с малюткой, замершей на временном разломе — Тома как раз со дня на день должна была пойти в школу. Он запаниковал: один, еще и с девочкой. Как ее воспитывать, чему учить? Сам вырос в детском доме — родители погибли во время войны, так что ни любви, ни тоски, ни жалости не помнил и не знал. С грехом пополам мужчина научился плести косички и завязывать бантики. Выбирать колготочки, туфельки, играть в дочки-матери, утешать, давать советы, любить всем сердцем. Каждый новый день Ланские учили друг друга чему-то новому, а главное — доверию. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь — шел четвертый месяц, как Валера сделал предложение. И десятый с тех пор, как она начала встречаться с тем самым дружком Александра Белова. Отец учил никогда не врать, а Тома бессовестно делала это каждый день, улыбаясь ему в глаза. — Дочунь, — ласково позвал Георгий Иванович. — О чем задумалась? — М? — Да ты уже ушко этому пельменю раз тридцать прокрутила. Точно не порвется, не переживай. Девушка посмотрела на отца обреченным взглядом, готовым вот-вот сорваться в истеричные слезы. — Ты чего, дочунь? — поправив очки тыльной стороной ладони, Георгий Иванович продолжал мягко улыбаться, даже не представляя, какой противный заговор плетется за его спиной. Относительно новая песня почему-то вызывала в сердце щемящее чувство ностальгии и яркими картинками перебирала память. Например, как папа приходил с работы, уставший и вымотанный, где общался с жуликами, насильниками, извращенцами-убийцами, конченными психопатами, и ложился на полу, у кроватки дочери, чтобы рассказать ей добрую сказку перед сном. На день рождения доченьки Георгий Иванович каждый год брал выходной за свой счет. Просыпаясь декабрьским утром, девочка знала — за дверью чудо. Выходя из своей комнаты, она натыкалась на украшенную за ночь квартиру: всюду висел праздничный серпантин, мишура, гирлянды. Но это была не новогодняя сказка, а только им, Ланским, известная традиция. На кухне девочку поджидал торт со свечками, количественно равными ее возрасту. И так каждый год. Георгий Иванович делал все, чтобы окружить дочь заботой и любовью. Но он совсем позабыл, что дети имеют свойство вырастать. — …The future's in the air. I can feel it everywhere Blowing with the wind of change… Девушка продолжала смотреть на отца. Она почувствовала дурацкий солоноватый привкус на губах и зачесавшиеся влажные глаза. — Дочунь, ну, ты чего? — Георгий Иванович потянулся к девушке через стол: чмокнул в макушку и потер ее по плечику предплечьем — руки были в муке. — Пап, мне надо тебе кое-что сказать. — На судмедэксперта не пущу. Не обсуждается. — Папуль… — Жмурики на столе, бандюки в окно стучат, чтобы в экспертизе записали, что им выгодно. Нет! Занятие не для девочки, — кажется, отец спорил больше сам с собой, махая руками и отгоняя плохую затею от их семьи. — Пап… — Нет, я сказал. — Я выхожу замуж. Безмолвие длилось, кажется, дольше двадцатилетней Эпохи застоя. Кончилось оно хлестким, тяжелым ударом кулаков о стол. Тамара зажмурилась. Мука кинематографично подлетела в воздух. Шериф, зевая, поднялся с нагретого им местечка. — Пап… — Это какая-то шутка? — не дождавшись ответа от спрятавшей бессовестные глаза дочки, мужчина соскочил со стула. — Кто отец? — Что?! — Ты беременна? — Пап, ты в своем уме?! — Я-то?! Еще один удар пришелся по столу. Вилка, приставленная к миске с фаршем, свалилась на пол, а кувшин с компотом из сухофруктов жалобно задребезжал. — Да не беременна я. Георгий Иванович позабыл и про муку на руках, и про кусочки фарша на пальцах. Он заходил по крохотной кухоньке взад-вперед, почесывая подбородок, то снимая, то надевая очки. Снова небольшая Эпоха Застоя и лишь гневное сопение. Тамара боялась шелохнуться в сторону родителя, только наблюдала, как его тень гуляет за хозяином по стене и рвет на себе волосы. Отец наконец приземлился обратно на стул. Как ни в чем ни бывало, он взял кружок теста, но не обнаружил вилку, которой подцеплял фарш. Расстроившись до глубины души, мужчина швырнул кружок на стол и, сняв очки, потер лицо грязной рукой. Он галопом пробежался взглядом по лицу внимательно следившей за ним дочери и отвернулся. — Не понимаю, какую реакцию ты ожидала. Если надеялась, что я начну расспрашивать, кто счастливчик и когда свадьба, спешу тебя расстроить. — Пап, ты можешь хотя бы раз в жизни меня выслушать? — И не подумаю. Разговор окончен, — Георгий Иванович схватил с крючка полотенце и вылетел из кухни. Скорпионс набирали обороты: пели все пронзительнее, эмоциональнее; музыка взвивалась вверх, пробуждая в душе так долго дремавшее желание заставить всех уважать и считаться с мнением наконец повзрослевшего ребенка. — …Take me to the magic of the moment On a glory night Where the children of tomorrow Dream away in the wind of change… Она больше не ребенок! И дело не в том, что рядом появился парень, с которым Тома готова разделить судьбу. Ей больше не пять лет — она не нуждается в том, чтобы отец продолжал застегивать ей ботиночки или заплетать косы. Она может и хочет принимать решения самостоятельно. Делать выбор, набивать шишки, учиться в конце концов жить. — Нет, не окончен! — к сожалению, пискляво вышло, а не воинственно, как того хотелось, но так или иначе Тамара ринулась за отцом в коридор. — Стой! Хватит убегать от проблемы! — Ты как со мной разговариваешь? — мужчина опешил: глядел хлопающими глазами на свою, вроде бы, дочь. В экзорцизм он не верил, но устами этой девушки говорила явно не его маленькая девочка. — Как человек, который устал от твоей гиперболизированной опеки. Хватит. Отпусти меня уже, пап. Глаза ее. Голос ее. Но речи явно не ей принадлежат. — Это кто тебя науськал? Женишок? — Никто меня не науськал, — девушка, прислонившись к косяку гостиной, наблюдала, как отец продолжает мерить пространство шагами. — Пап, напоминаю: ты доктор психологических наук. Возьми себя в руки. Георгий Иванович, погрузившийся в чертоги разума, то ли дочь услышал, то ли какие-то советы из своей же диссертации припомнил, но все же сел в кресло, потирая трясущимися от гнева пальцами бедный-несчастный подбородок. Шериф, видимо, решил, что хозяину, как никогда нужна поддержка. Медленной, осторожной поступью, деликатно повиливая хвостом, пес прошагал к креслу и лег у ног мужчины, неодобрительно поглядывая из-под мохнатых бровей в сторону Тамары. — Папуль… Девушка знала, что отец не умеет долго злиться. Сопеть уже значительно тише стал, а значит, пора закидывать удочку. — Пап… — Том, погоди пока. Мужчина покачал головой, мол, трогать меня — опасно для жизни. Но это не сработало. Девушка такой же, как и Шериф, аккуратной, прощупывающей поверхность и настроение отца походкой шла к нему, невинно улыбаясь. — Хомячок, я не готов сейчас что-то конструктивно обсуждать. — Ну, папуль, — она примостилась на подлокотник кресла и полезла к отцу с объятиями. Лед тронулся: скала улыбнулась, хотя попыталась спрятать это за ладонью. Все-таки дочкам гораздо проще вымолить родительское прощение. В их карманах козырь — милые глазки и ласка. — У тебя на носу кусок фарша, — прыснула девушка и сняла с отца украшение. — Ты меня в могилу сведешь. — Тьфу-тьфу-тьфу. Что ты такое говоришь? Тебе еще внуков воспитывать. Мужчина подозрительно прищурился: — Ты точно не беременна? — Пап! — Пока академию не закончишь, никаких внуков. — Хорошо. — Кто он? Одногруппник? Или мальчик постарше?***
Москву завалило снегом. Некоторые жители столицы мечтали, чтоб и их грешки кто-то скрыл под белой периной, хотя бы на время. А когда растает — там и видно будет. Но все тайное однажды становится явным. А от себя и совести сбежать не удастся. Белый, Фил и Витя уже с утра торчали в офисе: обсуждали пополнение отряда тимуровцев новыми лицами и очередную поставку фаршированного алюминия от Фарика и Ко. В кабинет вошел Космос, точнее, его тень, напялившая по ошибке черное пальто Холмогорова. Лицо его было безжизненное, а глаза заблудшие, смотрящие сквозь все вокруг. — Чудище, ты чего такой хмурый? — Белов улыбался, но больше из вежливости и привычки. В тоне проскользнули слабые нотки волнения. Космос кинул пальто на спинку кресла. Сел в углу дивана и подпер подбородок кулаком, как греческий философ. Три товарища, сидевшие за столом, смотрели на него, сворачивая шеи и томясь в ожидании. — Кос, резче соображай, — торопил Фил. — Что стряслось? Нагнетая обстановку затяжной паузой, парень нехотя признался: — Зоенька ночью умерла. Траурный вид был оправдан. Для Холмогоровых смерть главы семейства, матери Юрия Ростиславовича, была потерей потерь. Не сдававшаяся под ударами судьбы, смело принимающая ее вызовы и гордо шагающая вперед женщина была опорой своих любимых мальчишек. Космос бабушку любил отчаянно, а Юрий Ростиславович откровенно боготворил, несмотря на порой неоправданно жесткий, колкий характер Зои Брониславовны. — Ты, может, это… домой, к отцу? — Витя кусал губы, не зная, как правильно проявить сочувствие. Не побежит же он, как девчонка, к другу с объятиями. Тема смерти для Космоса была мучительной. Когда умерла его мама, из мальчишки будто выкачали жизнь и энергию, что раньше била ключом. Свет в нем погас, уступив место вечной мерзлоте. Каким-то чудом он оправился, но избавиться от осадка так и не смог. Лишь избранные знали, какой Космос Холмогоров на самом деле — депрессивный, ранимый, глубоко переживающий печали и каждый проигрыш. — Кос, шуруй домой, — вторил заму Белов. — Ты только это… если что — свисти. Чем надо, всем поможем. Ну, ты понял. Добро, брат? Космос вставать с дивана не торопился. Может, он, наоборот, приехал в офис, чтобы не сходить с ума в одиночестве? Люда тихонько постучалась и приоткрыла дверь: — Валерий Константинович, к Вам посетитель. Хлынувшие потоком в армию Александра Белова новобранцы уже начинали надоедать. Каждый день приходили два-три человека, убежденных, что они смогут работать в группировке лучше остальных пацанов. — Братух, ты держись, ладно? — перед тем как выйти, Фил похлопал друга по плечу. Космос кивнул. Синева его глаз превратилась в холодный ночной сумрак. В приемной Валеру ждал не кто иной, как Георгий Иванович, отец Томы. Судя по лицу мужчины, наличие пиджака и брючного костюма на дружке Александра Белова его крайне удивило. — Здравствуйте, Георгий Иванович, — Фил протянул ладонь для рукопожатия, но посетитель и не думал ее пожимать. — Надо поговорить. Валера пригласил потенциального тестя в кабинет — небольшое светлое помещение, доставшееся ему после пересмотра кадров. Слишком много замов замов замов числилось в штате, что категорически не устраивало экономиста Пчёлкина. Ланской расположился в кресле. Вся его поза кричала, что хозяин положения — он. — О чем будет разговор? — Валера занял свое кресло и поправил галстук, который отчего-то вдруг начал душить. Суть была ясна. Тома вчера поделилась, что отца чуть инфаркт не хватил, когда он узнал имя будущего зятя. — Я не собираюсь соревноваться за свою дочь с каким-то сопляком. — По-моему, мы с Вами в разных весовых категориях, — Фил слишком поздно осознал, что эта фраза прозвучало куда двусмысленнее и ехиднее, нежели он планировал. — Вы отец, я… — А ты никто. — Я еще какой «кто». Как минимум, я выбор Вашей дочери. — Моей дочери восемнадцать лет, мерзавец, — ничто не предвещало беды, как вдруг Георгий Иванович полез через стол к Филу и схватил его за лацканы пиджака. — Я упеку тебя за решетку. Клянусь, упеку! — Руки, — как можно спокойнее произнес Валера, закипая внутри диким, клацающим пастью зверем. — Нужна игрушка — найди подходящую. Что, в Москве с прошмандовками совсем напряг? — Руки. Георгий Иванович со всей брезгливостью, скопившейся в нем за последние сорок два года, отпрянул от парня. Унаследованные Томой его зеленые глаза злобно зыркали по сопернику, метая молнии. — Может, тебе денег дать? Назови цену? Фил, честно, пытался сдержаться, но не смог — хрипло усмехнулся предложению. — Вы сейчас серьезно? — Я на все готов, лишь бы ты не приближался к моей дочери. — Что же я Вам такого сделал? — говорил он уже куда спокойнее. Почему-то эта стрессовая ситуация стала его забавлять. — Вы ведь меня даже не знаете. — Я знаю, на чем тут все держится, — Ланской раскинул руки, обойдя кабинет. — Этого мне достаточно, чтобы понять, что ты за фрукт. — Вы бы хоть со мной поговорили для начала. Может, под другим углом рассмотрели бы фрукт. — Как яблочко не крути — там гнильца и плесень, — схватив дипломат и шляпу, оставленные на кресле, Георгий Иванович пошел к двери. Остановился на полдороги и посмотрел на парня из-за плеча. — Скажи, ты ее любишь? — Да, — без раздумий тут же ответил Фил. — И готов подвергать опасности? В груди зашевелилось что-то тревожное и страшное — воспоминания черного августа, когда он мог потерять ее навсегда. — Я никому не позволю причинить ей вред. — Думаешь, с тобой ее ждет мирная жизнь? Ты либо брехун, либо круглый идиот. Бумажки в кошельке ничем не помогут, когда твои конкуренты направят на мою дочь пистолет. Фил выслушивал родительские претензии, мужественно смотря в зеленые глаза. Самым прискорбным было то, что Георгий Иванович прав в каждом слове на миллион процентов. — Если ты ее любишь — отпусти. Не губи мою девочку. Рациональный совет, но эгоизм перевешивал: Валера любил и нуждался в Томе так сильно, что освободить ее от оков уже не мог. Он понимал, что предстоящая свадьба — безумие сродни тому, как если бы Фил шел на дно и тянул невесту за собой, горел в пожаре и звал к себе, испил яду и целовал ее губы, но поделать со своей эгоцентричной любовью ничего не мог. — И Вам того же. Мужчина обреченно помотал головой и вышел из кабинета. Отвоевать дочь из цепких рук злодея мирным путем у него не получилось, но врагу не сдается наш гордый варяг. Злодей в свою очередь еще долго сидел в кабинете, тревожно размышляя, какие испытания подготовила для него и невесты судьба.
