Дети подземелья

март 1992-го…

      Еськин Николай Евгеньевич представлял собой невысокого, не в меру упитанного мужчину за семьдесят. Зимой и летом он ходил в теплом вязанном жилете, и в штиль, и в ураган со всклоченными седыми кучеряшками. Если бы продюсеры «Мосфильма» взялись за очередную экранизацию доброй сказки, на роль Старичка-Боровичка они были обязаны выбрать его — забавного, смешного, доброго-предоброго преподавателя политологии, доцента, научные работы которого публиковали не только «Московский комсомолец» и «Комсомольская правда», или «Квант» и «Наука и жизнь», но и два крупных немецких издания. Студентов он по-дедовски жалел, по-отцовски подбадривал и искренне любил. Даже таких чумных, как Громов.              — Кто пожаловал! — восторженно воскликнул Еськин, когда дверь в аудиторию распахнул слегка опоздавший (почти на сорок минут) студент. Преподаватель улыбался так лучезарно, будто к нему на чай с плюшками явился старый знакомый. — Дмитрий Игоревич собственной персоной! Уж думал, ты ко мне не заглянешь сегодня, голубчик.              — Можно?              — Нарисовался — хрен сотрешь, — недовольно протянул Воскобецкий, рассматривая свои новенькие часы «Луч» — родительский подарок на юбилейные двадцать лет.              — Проходи, коль не шутишь. Мы с ребятками разговор завели о матушке-анархии.              — Это я вовремя.              Дима одарил преподавателя не типичным для себя подобием беззлобной ухмылки, а вот старосту — испепеляющим взглядом исподлобья, который так и кричал: «Захлопни варежку». Парень затормозил у последней парты второго ряда и, не изменяя традициям, приземлился с шумом стада бегемотов.              — Вот ты задница, Громов, — тихонько прошептала соседка по парте.              Дима поздоровался с приветливой подругой таким же заговорщическим шепотом:              — И тебе доброго утречка, Ланская. Критические дни, что ли?              — От тебя безумно вкусно пахнет.              — Странное у тебя чувство прекрасного. Я ж с ночной.              — Шаурмой пахнет, — девушка глотала слюнки. Все-таки Громов был прав: шаурма в ларьке за Петровским пассажем — восьмое чудо света. — Мне принес?              — Капитошка сегодня этаж патрулирует. Хочешь, чтоб меня кастрировали?              — Эй, Камчатка! Потише там, — Николай Евгеньевич пригрозил студентам пальчиком, умиляясь ими, как шкодливыми школьниками. — Продолжай, Юленька.              — Ну… анархо-коммунизм — это… направление анархии и коммунизма, — выдала блондинка в законе, смачно чавкая жвачкой. — Хаос, свобода. Бакунин писал.              — Гениально, — шепнула Тамара, борясь с желанием ударить себя по лицу, чтобы пробудиться от состояния испанского стыда.              — Такому рассказчику — только за щеку, — Громов не оценил историческую справку от одногруппницы и зевнул во весь рот. — Зато жопа хорошая. Кто на что учился, Ланская.              Девушка испепелила товарища парой-тройкой молний, сверкающих в зеленых глазах, и вспомнила, что важный разговор не окончен:              — Так ты купил мне шаурму или нет?              — Да купил, купил. В гардеробе, на крючке ждет.              — Ты что, ку-ку? — если шепотом можно кричать, то Тамара именно это сейчас и делала. — И так все куртки твоими сигаретами провоняли, теперь еще и пирожками.              Николай Евгеньевич в это время мысленно молился всем святым за душу Бакунина, который, по мнению пергидрольной головы Виноградовой, призывал людей уничтожать друг друга во имя свободы и хаоса. Облокотившись на кафедру, засомневавшийся в своих преподавательских способностях доцент посмотрел на шушукающуюся сладкую парочку.              — Юля, лапушка, сегодня без оценки. К следующему занятию изучи, пожалуйста, материал внимательнее. Тома?       — Да?       — Давай-ка я тебя помучаю.              — А давайте, — готовая ко всем вопросам отличница, зубрила, со слов Громова, поднялась с места.              — Анархо-синдикалисты… — таинственным тоном начал Еськин. — Кто такие? Чего хотят?              — Анархо-синдикалисты отвергают политические партии и иерархические рабочие союзы. Они считают, что революционные организации трудящихся должны базироваться на принципах свободы и взаимопомощи, коллективного самоуправления. Борются против капитала и государства с помощью забастовок и других акций протеста.              — Так-так-так. А кого в пример можешь привести?              — Ну, у нас это, конечно, Бакунин Михаил Александрович, как уже сказала Юля. Еще Конфедерация анархо-синдикалистов: Шубин, Тупикин, Подшивалов, Иваев…              — Исаев! — поправил Воскобецкий, акцентируя внимание на ошибке так усердно, будто это могло перечеркнуть весь грамотный ответ.              — Да, Андрей Исаев. Заговорилась.              — Так-так-так. Чем они известны?              — В период Перестройки анархистское движение стало возрождаться и в 1988-м году они основали КАС — Конфедерацию анархо-синдикалистов. Потом начали издавать неформальный журнал «Община», а потом… потом…              А потом в горле пересохло. Пульс участился. Дышать стало сложно. По спине поползли чьи-то холодные когти, а шею обхватила невидимая рука.              — А главное-то, чем они запомнились?              — Кхм. Активисты КАС защищали баррикаду у «Белого дома».              Перед глазами замелькал быстро сменяющимися кадрами тот августовский день. Рота солдат. Митингующие с плакатами в руках. Танки. Гул военных вертолетов. Переполненная машинами дорога. Попытки оторваться от погони чеченских выродков. Тупик. Волосатые мужские руки, увешанные золотыми браслетами…              — Замкнуло, что ль, Ланская? — Юленька противно захихикала, чем вызвала бурную реакцию у Стаса и остальных ребят.              На одногруппницу выжидающе смотрели пятьдесят глаз, лишь сосед по парте обеспокоенно и сочувствующе. Девушка мысленно паковала вещи: если при всех ее поглотит лавина панической атаки — можно смело подавать документы на отчисление.              Пальцы, которыми Тома до боли сжала карандаш, безостановочно тряслись, пока их не накрыла холодная, отрезвляющая ладонь Громова. От неожиданности она отдернула руку, но этого движения было достаточно, чтобы внутри что-то щелкнуло и внимание переключилось.              — Томочка, ну, что я из тебя все клешнями вытягиваю? Когда они защищали баррикаду?              Еськин и присутствующие продолжали ждать ответ. Сколько прошло времени? По ощущениям не меньше суток.              — В августе девяносто первого года. Во время путча, — выдавила из себя Тамара и села на место.              Вдох носом, выдох ртом. Вдох-выдох. Сосредоточиться. Держаться. Хотя бы до окончания пары. А там будь, что будет.              — Как всегда, «отлично», матушка. Краснов, Петренко, богатыри мои! Кто из вас расскажет про анархо-индивидуалистов?              — Меньшиков расскажет, Николай Евгенич! — Труляля и Траляля Бирюлевской страны Чудес дружно загоготали.              Кажется, всем снова наплевать. Как прекрасно, думала Тома, что серое вещество, надежно запрятанное в головах одногруппников, не может концентрироваться на чем-то одном дольше пяти минут.              — Ты как? — Громов продолжал встревоженно изучать лицо соседки по парте.              — Жить буду.              С недавних пор Дима понимал причины и следствия. Девушка смогла рассказать напарнику, что Влад погиб девятнадцатого августа, в самый разгар августовского путча, но детали опустила. По официальной версии парнишка умер от ножевого ранения: от рук ублюдков-маргиналов, которые решили развлечься под шумок творящейся в Москве революции. Почти правдиво. Почти нестыдно. Только дико противно от самой себя: она бессовестно лишила Салагу в глазах другого человека звания героя, который пожертвовал собой ради друзей.              — Это че такое? — Громов постучал ручкой по помолвочному кольцу, которое сегодня наконец отважилась надеть девушка. — Оберег от Стасика-пидорасика?              — Я замуж выхожу.              Парень хрюкнул, надув щеки, как жаба на болоте. Не заколдованный принц из сказки, а именно жаба, покрытая с ног до головы бородавками. Идиота кусок.              — И когда свадьба? В девяносто девятом году?              Тома закатила глаза, но предпочла ничего не отвечать на потуги остроумия. Пусть малое дитя упивается своими шуточками, сколько угодно.              — Ты даже не говорила, что у тебя парень есть, — в шепоте проскользнули обвинительные нотки.              — Ты не спрашивал.              — А с чего бы вдруг я должен такое у тебя спрашивать?              — А с чего бы вдруг мне такое тебе сообщать?              — Да ёшки-матрёшки, последняя парта! — лицо Еськина все еще было доброжелательным, но в голосе читалось легкое раздражение. — Последнее китайское предупреждение! Или, Дмитрий Игоревич, пойдешь к доске без своей подсказчицы.              Громов кивнул и сделал вид, что жутко заинтересован текстом в тетради с лекциями, где кроме рисунков, автографов Томки и бесчисленных полей для игры в «морской бой» с ней же ничего не было.              — Замуж… — брезгливо прошептал он и замотал головой, до сих пор не веря новостям. — Сочувствую.              — Вот спасибо, напарник. Почему ты решил, что мне там будет плохо?              — Попрощайся с мечтой всей своей жизни, Ланская. Сядешь дома и будешь в бигудях борщи варить.              — Не равняй всех под одну гребенку. Я, может, не такая, как все.              — Ты, может, и не такая, а вот женишок твой, по-любому, дебил, как и остальные.              — Один ты, я смотрю, умный. Тебе что, борщи варить не надо?              — Со мн…              — Молодые люди! — у душки Еськина закончилось терпение. Мужчина стоял, сложив руки за спиной, буквально над ребятами, которые за своей горячей дискуссией даже не заметили преподавателя. — Мы вам не мешаем?              — Николай Евгеньевич, дайте двум девственникам поворковать, — Стасик лениво потягивался, заигрывая с девчонкой с соседней парты.              Громов начал было вставать со стула, чтобы отправиться на дуэль с болтливым старостой, но ему на плечо легла твердая рука преподавателя.              — Остался мютюэлизм, — удерживая вспыльчивого студента на месте, строгим тоном произнес Еськин. — Дмитрий Игоревич нам рассказывает, а Тома Георгиевна ему не подсказывает.              — Да не знаю я, — буркнул резко погрубевший Громов. — Ставьте «два». Потом исправлю.              — Вот так просто? Даже не поборешься за свое счастье?              — Не в этом счастье, — упрямо не поднимая глаз, парень теребил потрепанный уголок помятой тетради.              — Очень жаль, что ты так думаешь. Но шанс есть всегда, мой мальчик.              Дима нахмурился, обмозговывая вышесказанное, и наконец поднял непонимающий, сомневающийся взгляд на преподавателя:              — Какой шанс?              — Двойку исправить. А ты о чем подумал?              Еськин Николай Евгеньевич расплылся загадочной улыбкой чеширского кота и медленно побрел к кафедре, оставляя за собой дорожку вопросов без ответов.              Громов сложил руки на парте и опустился на вечно холодные кулаки подбородком. Не проронив больше ни слова, парень задумчиво смотрел сквозь макушки одногруппников и стены кабинета, смакуя мерзкое чувство, кольнувшее глубоко в груди. Хм, доверие…

***

      Валера ждал Тому около ее дома. Сердце грела мысль, что наконец можно не скрываться в сумраке, не шугаться фонарей или соседей по подъезду — свободно и гордо гулять по белу свету, обнимая и целуя свою невесту у всех на виду. Печально, конечно, что ее отец не разделял счастья молодых. Оставалось только верить и надеяться, что однажды он пересмотрит свое отношение к выбору дочери.              Жизнь стремительно менялась. Спортивные костюмы с подсказки Тамары отправились на дальние полки шкафов, на замену им пришли рубашки и пиджаки. Не сказать, чтоб экс-боксеру не нравилось его отражение: выглядел он ничем не хуже Джеймса Бонда, да и отношение к нему в «Курс-Инвесте» резко улучшилось — Сашкины партнеры стали охотнее жать руку, а ведь раньше считали Филатова просто здоровым лбом, предводителем службы охраны. Переживал парень только за одно — не хотелось, чтобы официальный Валерий Константинович вытеснил старого доброго Фила, как строгий пиджак адидасовскую олимпийку. Поэтому классику он использовал только для работы, в свободное время жил старыми привычками.              Из подъезда выпорхнула ненаглядная. Фил приветственно посигналил ей клаксоном своей черной БМВ — новогодний подарок Белова верному полководцу, и вышел из машины. Тома кинулась к жениху в объятия.              — Я так соскучилась!              — И я. Обещаю, все выходные я только твой.              — А потом что, ты уже не мой? — девушка состроила обиженное личико.              — Твой, конечно, — в доказательство он запечатлел долгий поцелуй на любимых губках. — У меня к тебе дело.              — На милльон?              — Примерно. Пчёла переезжать надумал. Попросил вариант один глянуть. Поедешь со мной?       — А ты что, в жилье разбираешься?       Парень, проживший жизнь в детском доме и коммунальной квартире, усмехнулся:       — Не особо. Поэтому тебя и зову с собой.              — Ну, поехали.       Маклеры, черные риелторы, бандиты по сделкам с недвижимостью существовали еще во времена дореволюционной России. С годами они никуда не исчезли, а наоборот, наращивали обороты: обзаводились связями, «дружбой» с госслужащими, прокачивали дар убеждения, чтобы занять в преступной иерархии лихих девяностых приличное местечко. В Москве эти ухари ошивались около «Бюро по обмену жилой площади» на Банном переулке и максимально назойливо предлагали свои «юридические» услуги.              Стоимость квартир в мегаполисах росла с каждым месяцем, что повлекло чрезвычайно активную деятельность черных риэлторов. Навешав клиенту лапшу на уши, они подключали к процессу не чистых на руку нотариусов, работников муниципальных учреждений и правоохранительных органов. В результате действий таких организованных преступных группировок, мирные граждане лишались не только квартир — порой и жизни.       Хрусталев, знакомый Вити, промышлял этим делом более десяти лет. Собственно, с его легкой руки Беловым и досталась квартира на Котельнической набережной — риелтор переселил предыдущих жильцов, любителей «заложить за воротник», из элитной многоэтажки в аварийный дом за МКАДом. Зато с доплатой в виде двух ящиков паленой водки и полторы тысячи долларов, при условии, что квартира стоила все сорок.       Валера достал ключи и отворил дверь, пропуская невесту вперед. Ребят встретил просторный холл, который через арки вел на кухню, в гостиную и к ветке из трех спален. Светлые стены и глянцевый навесной потолок придавали пространству объема и воздуха. Под ногами располагался ламинат, заботливо накрытый прозрачной пленкой.       Тамара забрела на кухню и зажгла новомодное освещение, спрятанное за лепниной. Фил следовал за девушкой любопытной тенью, сложив на груди руки и хитро ухмыляясь самому себе.       — Зачем Пчёлкину такая огромная квартира?       — У богатых свои причуды.              — А зачем ему квартира в Бирюлево?              — Тут спокойно, — Валера безучастно пожал плечами, мол, откуда мне знать. — И родители рядом.       Тома облокотилась о подоконник. С высоты десятого этажа открывался вид на пока еще заснеженное Бирюлево. Вдалеке центр столицы мигал манящими огнями, бликующими яркими звездочками.       — Смотри, отсюда мой дом видно.       — Вижу.       Фил прильнул к любимой со спины и обвил талию горячими ладонями. Он положил подбородок ей на плечико и начал покрывать мягкими касаниями губ шею, аккуратную линию челюсти, мягкие щечки. Девушка таяла от ласки и откинулась на парня всем телом.       — Во дворе детский сад, — сквозь поцелуи Валера шептал секреты ей на ушко. — А вон там школа.       — Думаешь, Пчёлкина это заботит?       — Лишним не будет. Что скажешь?       — Сказочно прекрасный улей, — Тома прикрыла глазки от приятных прикосновений. — Эта квартира, наверное, бешеных денег стоит. Как три моих почки.              — У тебя их две.              — Вот именно.       Валера оставил на ее шее последний, собственнический поцелуй и полез в карман. Вторая связка ключей загремела прямо перед лицом девушки. Она развернулась с гигантским знаком вопроса в глазах.       — К твоему дню рождения не успел, извини. С документами были заморочки.              Эта квартира прошла по всем реестрам официально, не как типичная сделка с черной недвижимостью. На сей раз ни один черный маклер не был задействован, о чем Фил, если честно, даже пожалел. Оказывается, чем порядочнее пытаешься жить — тем, с бюрократической стороны вопроса, это сложнее. Да и не только с бюрократической.       После предложения руки и сердца Валера так и так планировал приобретать отдельное жилье, но, когда умерла теть Нина, парень физически ощутил необходимость сбежать. Стены давили, тишина оглушала. Постоянное траурное чувство, поселившееся в пустых комнатах, где раньше жили шумные соседи, изводило навязчивыми мыслями.       Жить в коммуналке он больше не мог, но продавать не хотел — не имел морального права. Он считал эту квартиру памятью о тех людях, которые несколько лет дарили сироте ощущение семейного тепла. Витя предложил сделать из жилища штаб на экстренные ситуации. Мало ли что: вдруг придется пересидеть в бункере тяжелые времена или укрыть кого-то от любопытных глаз. Идею гениального Пчёлкина в очередной раз единогласно поддержали.       — Филатов, ты сбрендил?              — Пока нет.              — Ты купил квартиру?              — Ну да.              — И молчал?              — Угу.              — Ошалеть! — от вопроса к вопросу голос ее заливался новой волной радости и смеха. Сюрприз удался. — И что, мы будем вместе тут жить?              — Обычно после свадьбы люди так и делают.       Счастью не было предела. Тамара захлопала в ладоши и сиганула парню на шею, словно непоседливый ребенок, хотя всеми силами пыталась доказать миру, что уже взрослая и не по годам умная. Валера подхватил невесту и усадил на подоконник, вжимая своим телом в прохладное стекло окна. Легкость и свежесть чувств с месяцами превращалась во что-то тягучее, пылающее. Поцелуи с каждым разом все быстрее и быстрее перерастали из нежного касания губ в жаркое, томное, чувственное танго. Влюбленные жадно набрасывались друг на друга, ведомые каким-то бурлящим в крови безумием.              — Надо остановиться, — хриплым выдохом напомнил сам себе Валера. Еще чуть-чуть и остановиться он уже не сможет. Парень уткнулся носом в девичью шею, дурманящую своим тонким запахом, и тяжело задышал.              — А что так? — кокетка продолжала гладить жениха по спине, мощным плечам, мускулистым рукам, оставляя после себя дорожки разгоряченной кожи.              — Не хочу, чтобы все произошло на пыльном полу.       — Согласна, звучит не очень романтично, — Тома как ни в чем не бывало спрыгнула с подоконника и отошла на безопасное расстояние, игриво ухмыляясь. — Не будем похабить квартиру Пчёлкина. Пока что.              — Квартиру Филатовых, — поправил ее Валера и, притянув к себе за руку, оставил на виске любимой благородный поцелуй.              Почти-Филатовы медленно закружились по центру пустой кухни в только им известном танце, наслаждаясь драгоценными минутами, проведенными наедине.       

***

      Парни собрались вокруг стола Саши. Витя нервно тарабанил подушечками пальцев по стенкам пустой стопки, Космос неспешными шагами мерил расстояние от окна до стульев, а Фил следил за бригадиром. Взгляд Белова был абсолютно лишен ясности и охвачен беспокойством, глаза заволокло туманом. Мысли сменяли одну за другой, но каждая не сулила ничего хорошего. Зажатая между пальцев сигарета почти истлела, пепел сыпался на белоснежное блюдце из-под кофейной чашки.              Лысая птичка по фамилии Багров нашептала, что Антибиотик планирует обсудить с москвичами важный рабочий момент. Такое общение с Виктором Павловичем Говоровым обычно заканчивалось заданием убрать с дороги несколько десятков людей. Саша предчувствовал неладное: сегодня будет что-то новенькое.              Воровскую карьеру тезка Пчёлкина начал в пятидесятые годы. В девять лет он сбежал из дома от матери-алкоголички и начал скитаться по чердакам и подвалам, пока на ершистого мальца не обратил внимание местный жулик. Он обучил воспитанника основам ремесла, но юный воришка однажды все-таки попался. В ходе лагерной жизни Говоров быстро усвоил криминальные законы и обзавелся знакомствами с не последними в этом деле людьми.              Теперь, спустя много лет, проведенных в местах не столь отдаленных, Виктор Павлович Говоров представляет из себя уважаемого бизнесмена, даже выступает по телевидению, выдавая высокопарные речи о совести и будущем необъятной. Но не все зрители знают, как крепко этот дряхлый старикашка сжимает в своем немощном кулаке бразды правления бандитским Петербургом.              Татарин не обманул: ровно в три часа дня в приемной раздался звонок. В кабинет заглянула Люда и, не успев задать вопрос, получила положительный ответ — «Соединяй».              — Перед смертью не надышишься, — скороговоркой пробубнил Саша напутствие самому себе и, потушив сигарету в блюдце, поднял телефонную трубку. — Здрасте, Виктор Палыч.              — Санёк! Здравствуй, дорогой. Как поживаешь?              — Тихо-мирно, делаем дела. Сами как?              — Твоими молитвами, мой дорогой. Твоими молитвами... Санечка, как у нас дела обстоят с Шолоховской командой?              — Больше не побеспокоят.              — Ай, молодец! — из трубки раздался радостный хлопок в ладоши. Что стар, что млад — верно сказано. — У меня на тебя большие надежды, Санёк. Людей вокруг мало, работать не с кем — одни кретины. Оттого и бардак в стране. А вы, ребятки, пацаны серьезные. Приятное сотрудничество выдалось, согласись?              Белый обреченно оглядел своих друзей. Будь оно проклято, такое сотрудничество, когда не знаешь, что завтра будет.              — Соглашусь.              — Поэтому хватит, Санёк, ерундой заниматься. Надо нам с тобой новую тему завернуть.              — Виктор Палыч, у меня еще два контракта не до конца отработаны.              — Так Кабану передай. Мишаня — парень славный, другу не откажет. Он как раз свой должок отработал, а ты нет. Поэтому у нас с тобой особая тема. Слушай и врубайся!              Антибиотик страшно не любил непослушание. Любые попытки спорить или отказаться он пресекал на месте, пуская в ход любимые манипуляции — угрозы с милой ухмылочкой на лице и шантаж до отвращения сладким, притворным голоском.              — Отношения мне твои международные нравятся. Понимаешь, да?              — Понимаю.              — Да и способ доставки неплохой. Как додумался?              Пчёлкин самодовольно ухмыльнулся, будто получил грамоту на олимпиаде по математике, а не положительную оценку от лидера петербуржской преступной группировки.              — Коллективно решили.              — Эх, голова — дом советов.              Старческий полоумный бред начинал выводить из себя. Говоров любил ходить вокруг да около, ограждая себя забором красивых фразочек, упрятывая суть все дальше и дальше от собеседника.              — Хочу вам посодействовать, молодежь.              А это уже обозначало, что старый коршун не только вцепился когтями в горло Саши, но и на бизнес с Фариком глаз положил.              — Петербургу ведь тоже алюминий нужен. И начинка его. Не все одной Москве баловаться. Вы ж не жадный народ, верно, Санёк?              — Не жадный, Виктор Палыч, — до скрипа сжав челюсть, отозвался Белов. Голос от злости превратился в хриплую струну.              — В нашем нелегком ремесле делиться надо. Те, кто это понимают, потом в два раза больше имеют. А вот скупой, как говорится, платит дважды. Правильно говорю?              — Вы по какой схеме гнать планируете?              — Ну, это уже не телефонный разговор. Пообщаться надо, с глазу на глаз вопросы порешать. Соскучился, поди, по Петербургу-то?              — Очень.              В последний раз Белов посещал культурную столицу по малоприятной причине — бежал, куда глаза глядят, подальше от следствия. Юрий Ростиславович отмазал его от дела по убийству Мухина и рекомендовал пересидеть в другом городе. Саша уехал в Ленинград к родственникам и случайно встретил Татарина. Тогда и началась новая жизнь — самая кровавая глава в романе.              — Жду в гости, Санечка. И братву захвати. Уж больно хочу лично познакомиться с твоими … как ты их величаешь? Советники?              — Опричники, — с холодным чувством тревоги и страха за друзей прохрипел Белов.              — Точно, опричники! — в телефонной трубке раздался мерзкий свистящий смех. — Будь здоров, Санёк.              — До встречи, Виктор Палыч, — Саша положил трубку. — Мефистофель, твою мать.              — Че делать будем? — Космос нависал над Белым огромной птицей, выставив руки в боки.              — Че, че… В командировку тебя отправим. В северные дали, — Белов щелкнул зажигалкой и раскурил сигарету.              Витя кусал губы: детище, приносящее приличный доход, передавать в чужие лапы уж больно не хотелось.       — Сань, дед заграбастать всё хочет. Помяни мое слово: сначала процент, а потом всю долю подомнет.              — Ну ты меня, блин, удивил, Пчёлкин. Я ж ведь сам и не догадывался даже.              — Издевается. Бля буду, — пробурчал Фил. Он знал, что Антибиотик — сука редкостная, но этот разговор окончательно убедил, что вляпались ребята знатно. Еще и так некстати — на носу свадьба. Хотя разве бывают проблемы, которые случаются вовремя?              — Если откажемся, нам хана?              — Не, Кос, ты че? Защекочут. До смерти, — Белов многозначительно посмотрел на товарища и затушил сигарету в пепельнице, вкладывая в это движение такую злость и ненависть, словно выдавливал глаз противному старикашке. Как же надоела такая жизнь. Не жизнь, а ежедневное испытание мужества. С какой целью Антибиотик упомянул ребят? Это что, ничем не прикрытая угроза?              Истерике обычно предшествует паранойя — ощущение, когда волнение, тревога, беспокойство, как цунами, накрывают тебя с головой и заставляют барахтаться в стихийной пучине беспомощной щепкой. Это чувство застилает разум и заставляет во всем видеть угрозу. Но самое страшное, что находясь в таком состоянии, ты можешь не заметить, как опасность подкралась с совсем другой стороны.