Дети подземелья

«Я думаю, что сила в правде. У кого правда, тот и сильней».

март 1992-го…

             — Здорово, бандиты.              Фил поменялся в лице. На месте загадочного Мистера-Икс он ожидал увидеть кого угодно: хоть всадника без головы, хоть беса из адского пламени, но такой поворот событий предугадать никак не мог. Появившемуся из питерской мглы Даниле Багрову, кажется, был рад только Толя Доктор, любопытно поглядывающий с улицы на окна черного мерседеса.              — Твою мать! — напряженный донельзя Саша наконец расслабленно откинулся на мягкую спинку сиденья. Ожидание новых знакомств с людьми Говорова заставило слегка понервничать. Скулы свело полу-приветливой, полу-огорченной улыбкой. — Малой, ну, ты-то куда?              Юный подопечный Антибиотика на поставленный вопрос ответить не успел — Валера выписал парнишке безжалостный отцовский подзатыльник.              — Слышь…              — Какого хера?!              Фил всеми силами пытался подавить дикое желание схватить мальчишку за грудки и хорошенько встряхнуть, чтобы выбить дурь из его глупой башки. Остатки благоразумия он направил на то, чтобы не отправиться тотчас к Татарину за возмездием. Валера был уверен на миллион процентов, что все происходящее — заслуга Виктора: изворотливый змей не побрезговал втянуть в свои криминальные делишки даже собственного брата.              — Ты понимаешь, куда влез, идиот малолетний?              Данила предпочел отмалчиваться, впрочем, как и последние полгода, что жил и «работал» в Петербурге. Такую реакцию старых знакомых он, конечно, предвидел, поэтому и перестал выходить на связь: понимал, что никто не погладит его по головке, как паиньку-отличника за хорошее поведение. Ведь подобающим его образ жизни мог считать только престарелый заказчик да гордящийся заслугами младшенького Виктор.              — Решил пойти по стопам братца? — Фил не унимался. Белки его глаз заполонила сеточка полопавшихся от ярости капилляров, в ушах сердитой дробью стучал пульс. — В чернуху подался?              — Хорош уже, Арина Родионовна, — Даня попытался обезвредить старшего товарища фирменной ухмылочкой, но потерпел фиаско.              Валера, погруженный в гнев праведный, был абсолютно недосягаем и успокаиваться не планировал. Все те долгие разговоры о благородстве и справедливости, громкие слова о силе и правде, порядочности, морали превратились в ничто, в пепел и пыль, когда на горизонте появился хитрый Татарин.              Фил знал, что большой город обязательно испортит парнишку: опустошит, поглотит его светлую душу, пережует и выплюнет, словно пасть беспощадной акулы.              — Что, продался? Правду свою в жопу засунул и на бабки променял?              — Да не нужна никому правда. Особенно здесь, в этом гнилом городе, — вслух подумала Катерина Дмитриевна, дико уставшая от очередных выяснений отношений. Помрачневший Белов отвернулся к окну.              Тайны ядовитым облаком окутали Петербург. Это место, словно заколдованное, требовало от каждого жителя обзавестись парой-тройкой секретов, которые было необходимо свято утаивать от самых родных людей, от друзей, от тех, кому не безразлична твоя судьба.              — Я здесь не из-за бабок, понял? — Багров впервые за годы знакомства посмотрел на Фила злобным, пугающим взглядом. — Меня брат позвал.              Валера расхохотался. Правда, смех этот больше походил на срыв или истерику, как если бы нервы стали оголенными, заискрившимися проводами.              — Я и не сомневался. Не сиделось тебе в Ачинске?              — Русские своих на войне не бросают.              — Да он же тебя первого продаст и под пули подставит. Сань, ну скажи ему!              Вместо того, чтобы на пару с товарищем устроить педагогический самосуд над непослушным учеником, Белов молча вышел из машины. Свежий, морозный воздух встретил его отрезвляющим ударом по щекам. В салоне мерседеса стало слишком душно, а мыслям тесно. Да и от самого себя тошно, ведь Саша тоже врал друзьям. Он такой же лгун, как и все остальные — как Катя, как Даня, как Адвокат или Татарин. Такой же хитрый паук, как и Говоров, который прячет секреты за километрами паутины. Так имеет ли он право злиться на кого-то из них? Обвинять в чем-то?              Москвича окликнул Доктор, но Белов или сделал вид, или, правда, никого не слышал. Он медленной, тяжелой поступью шел дальше и дальше, туда, где песок встречается с застывшей ледяной коркой, что сковала непокорную красавицу Неву.              Парень смотрел на чернеющий над головой небосвод и вспоминал восемьдесят девятый год, что проносился в памяти калейдоскопом ярких кадров. Саша сбежал в Ленинград наивным, напуганным мальчишкой, которому пришлось столкнуться лицом к лицу с непростой жизненной ситуацией. Здесь он познакомился с Витей Татарином, с Олегом Званцевым и сделал первый неправильный выбор. С него все и началось — новая, отвратительная жизнь и ежедневное окунание в бочку с кровью. Обидно: приехал укрыться от проблем, а нажил еще больше.              В промежутках между «заданиями» Саша случайно встретился на Невском с той улыбчивой скрипачкой из Дубны и уже на втором или третьем свидании понял, что влюбился раз и навсегда. Теперь, уже будучи госпожой Беловой, Оля подозревала возлюбленного в самых страшных, кровопролитных деяниях. Самое ужасное, что она не ошибалась — просто сняла розовые очки и наконец прозрела, призналась самой себе в том, что давно видела и знала, но принимать отчаянно не хотела.              Небо давило, укоризненно смотрело в душу. В сверкающих звездах Саша видел угасающие взгляды своих жертв — в их глазах до последнего сражались за жизнь такие же мерцающие огоньки.              — Ты чего, братишка, приуныл? — плечо, накрытое темным пальто, сжала рука Валеры.              — Земля тут, Фила, плохая. Кровавая.              Белов нервно перебирал в руках перчатки. Кожа зудела, хотелось расцарапать ладони в кровь. Каждый взгляд на пальцы воспроизводил в памяти страшные эпизоды из прошлого.              Валера молчал. Он видел, что с Сашей творится что-то нехорошее, но допытывать его бесполезно: если Белый втемяшил что-то себе в голову — будет молчать до последнего. Единственное, чем Фил мог помочь — просто быть рядом.              — Мы на этом самом месте столько трупов посбрасывали с Олежкой. Каждого детально помню, — прохрипел Саша и спешно, почти трясущимися пальцами натянул перчатки. Отчего-то он ухмыльнулся, вымученно и горько, и, задрав руку, продемонстрировал товарищу ладонь, обтянутую черной кожей. — Совет Татарина. До сих пор не могу на руки спокойно смотреть. Кажется, что всё в крови.              Двери мерседеса громко хлопнули, приковывая к себе внимание. Катерина Дмитриевна подошла к подопечному и, судя по сосредоточенному лицу Данилы, принялась раздавать последние ценные указания.              Саша перевел взгляд на Валеру. В водах голубых глаз плескались боль, отчаяние, сожаление и безысходность.              — Я не могу его осуждать или направлять на путь истинный. Извини, брат. Не имею права. Я далеко не ангел.              — Мы все не ангелы, Сань.              — Мне одна дорога уготована — прямиком в пекло. Дальше не будет никакой другой дороги. Всё, край.              — Если ты в пекло — я за тобой.              Валера надеялся, что твердость его слов, верность, неиссякаемая вера и поддержка друзей сможет поднять боевой дух бригадира. Но Саша продолжал выглядеть своей потрепанной копией, исхудавшей, изможденной, проклинающей каждый свой поступок и выбор. Свет его огненного характера, словно сердце, которым легендарный Данко озарял людям путь, с каждым днем становился все тусклее и тусклее. С минуты на минуту он погаснет навсегда.             

***

      Зима капризничала, отчаянно сопротивлялась и ни в какую не уступала трон весне. Уже второй день подряд на Москву будто вытряхивали из мягкой перины последние залежи снега. Вот и сейчас за окном кружили снежинки, подгоняемые порывами ветра.              Тома сидела на подоконнике, облокотившись спиной о холодную стену, и бесцельно смотрела во двор. В руках Димкин реферат на проверку, а в мыслях — Валера с его дурацкой командировкой.              — Чая нет. Я кипяток заварил.              В пространстве, амбициозно именуемом гостиной, объявился Громов с двумя кружками горячей воды и тарелкой с шаурмой, по-братски распиленной пополам. Он разместил стаканы на подоконнике и, не получив должного внимания, постучал костяшками по стеклу.              — Аллё, гараж. Прием, — парень поводил тарелкой перед лицом подруги, надеясь, что аппетитный запах вернет ее с небес на Землю.              — Я тут.              — Врешь. Опять мечтаешь о небесных кренделях. Точнее, об одном кренделе, — Дима расположился на другом конце подоконника и откусил смачный кусок желанной шаурмы, но тот в горло не полез, ведь глаза Фурии вцепились другу в глотку. — Фто?              — Жуй, деточка, жуй. Не подавись.              — Да вернется твой ненаглядный. Не на войну же ты его отправила, ну.              — Язык у тебя — помело. Вообще без костей.              — Мои уста глаголят истину. Бляха-муха!              Громов попытался оттереть салфеткой чесночный соус со свитера, но превратил небольшую проблемку в трагедию вселенских масштабов — в огромное жирное пятно. Он спрыгнул с подоконника и заходил по комнате в поисках чистой футболки. Найти ее среди бардака и кучи грязной одежды было задачкой нелегкой. Тяжела и неказиста жизнь холостяка, а не танкиста.              — Ты посмотри на ситуацию с другой стороны. Чем не повод убить в себе плаксивую принцессу?              — Я не плаксивая. И это ты принцесса, сотканная из претензий и недостатков.              Дима замер посреди комнаты с относительно чистой футболкой в руках. Он стянул свитер и кинул его на диван.              — Это какие же у меня недостатки?              Парень продемонстрировал напарнице прекрасно сложенное тело и для убедительности поиграл рельефными мышцами. Видимо, пирожки из ларька за Петровским пассажем и болтающаяся посреди комнаты боксерская груша отлично работали в тандеме и далеко не пагубно влияли на молодой организм.              — Немедленно оденься! — Тома зажмурилась и прикрыла глаза ладошкой. В другой была вкусность, завернутая в лаваш.              — Поменьше крыльями маши. Зафаршмачишь мой реферат соусом — сама будешь с Евсеевой разбираться.              — Ты оделся?              — И не подумаю.              — Громов!              — Что? Ты же замуж выходишь. Теперь у тебя по дому будет ходить мужик. Дай Бог, в трусах. Так что привыкай. Могу для антуража и на другие жертвы ради тебя пойти. Например, снять шт…              — Ты мне нравился куда больше, пока мы не дружили.              Дима обольстительно подмигнул, прикусив нижнюю губу, и рухнул на диван, в обитель мягких подушек. На глаза ему попалась гитара, мирно покоившаяся под журнальным столиком. Парень взял инструмент в руки и ударил по струнам, воспроизведя мажорный, даже наглый звук.              — Выступает хор мальчиков-зайчиков! — объявил Громов тоненьким голоском, знакомым всем советским детишкам по мультфильму о приключениях Волка и Зайца. — Концерт по заявкам. Кого желаете, мадам?              Девушка с улыбкой покосилась на музыканта, лежащего на диване в обнимку с гитарой.              — На твое усмотрение. Только, молю, святое не трожь.              — Ладно. Как говорится, Кина не будет. Кхм!              Дима парой аккордов настроил гитару. Для исполнения он выбрал не что иное, как детище любимого барда, и хрипло заголосил:              — …если это Колька или даже Славка —       Супротив товарищей не стану возражать.       Но если это Витька с Первой Переяславки —       Я ж те ноги обломаю, в Бога душу мать!       Рыжая шалава, от тебя не скрою:       Если ты и дальше будешь свой берет носить —       Я тебя не трону, а в душе зарою       И прикажу залить цементом, чтобы не разрыть.       А настанет лето — ты еще вернешься,       Ну а я себе такую бабу отхвачу,       Что тогда ты, стервь, от зависти загнёшься,       Скажешь мне: «Прости!» —       А я плевать не захочу!              Парень завершил шоу талантов и выжидающе уставился на единственную слушательницу. Сдерживая ухмылку, жюри приступило к комментариям:              — Это браво, но «на бис» не попрошу.              — А че так?              — В твоем репертуарчике есть что-нибудь без шалав и Бога души мать?              — Ну вообще-то есть, — Дима прочистил горло, расставаясь с подобранным под стиль Высоцкого хрипом. — Сейчас, погоди. Нащупаю в себе плаксивую принцессу.              — Не торопитесь, маэстро.              Длинные пальцы снова коснулись струн, но в этот раз нежно и мягко, собирая зазвучавшие ноты в приятную, слегка грустную мелодию. Голос, чистый, ласкающий слух, отпрыгивающий от голых стен, заполнил все пространство.              — Ты подойди поближе,       Почувствуй, что я рядом.       Пойми, что никуда я не уйду.       Позволь мне насладиться       Твоим влюблённым взглядом.       Ну, где ещё такую я найду?              Если в момент исполнения прошлой песни Громов специально смотрел на Тому, демонстрируя шаловливых, прыгающих в карих глазах чертиков, то на сей раз он усердно прятал смущенный взгляд: рассматривал потолок, пол, смотрел на гитару — лишь бы не на напарницу.              — Как мне сегодня хочется,       Только с тобою рядом быть.       Скрасить твое одиночество,       Только тебя одну любить...              Тамара стала свидетельницей воистину исторического момента: Диму впервые застали за чем-то, во что он охотно и самовольно вкладывал всю свою душу, эмоции и чувства, наслаждаясь процессом и каждой секундочкой. Под конец парень закрыл глаза, как будто слился с мелодией в единой целое — ощущал себя частью этой прекрасной музыки, частью своей потрепанной гитары.              — …я прошепчу тебе ласково,       Нежной рукою обниму:       «Солнышко ты мое ясное,       Я не отдам тебя никому».              Голос стих, струны замерли. Комнату наполнила давящая тишина.              — Можно «на бис»? — Тома наконец очнулась от чудесного сна и заулыбалась, поймав на себе вопросительный взгляд. — Безумно красиво!              — Не. Хорошего понемножку, — как бы Громов не старался, щеки его тронула самодовольная ухмылка. Гитара отправилась восвояси, под журнальный столик.              — Откуда это? Никогда не слышала.              — Пф, конечно, — юный бард постучал указательным пальцем по виску. — Отсюда это. Собственного сочинения. Обижаешь, Ланская.              — Ты песни пишешь?!              — Подумаешь… Я еще и вышивать могу, и на машинке тоже. Как Матроскин, — парень или замерз, или вспомнил о приличиях, но все-таки набросил на себя футболку и откинулся обратно на подушки, сладко зевая. — Что там с философией-то?              Тома вытерла руки салфеткой и взялась за потрепанный лист, который горе-студент отчаянно называл рефератом.              — Громов, вот все ты можешь, правильно?              — Спрашиваешь!              — Тогда скажи мне честно: ты вообще в курсе, что в предложении иногда могут быть обороты? Не четыре слова.              — Если ты еще не поняла, я с русским языком не на «ты», не на «Вы», а на «извините, пожалуйста», — подминая под рукой подушку, отозвалась лентяйская, вечно сонная сторона Громова.              — Ты разговариваешь грамотнее, чем пишешь. Признайся, тебе просто лень?              — Лучше так, чем, как Виноградова или Хохликов, листы пачкать графоманией. Или воровать чужие мысли и пытаться вписать их в один бессвязный текст.              — Ладно, допустим, — на холодном подоконнике стало совсем зябко, из щелей деревяных рам поддувало. Тома пересела на подлокотник дивана, у ног Громова. — Меня твоя основная мысль больше пугает. У тебя всё либо черное, либо белое. Серого, по-твоему, не бывает?              — Нет.              — Откуда такая уверенность?              — От верблюда. Человек либо гнида, либо нет. Третьего не дано.              — Думаешь, не бывает таких обстоятельств, которые могут оправдать человека?              — Ты мыслишь, как адвокат. Я мыслю, как следак. Мы друг друга никогда не поймем. Считаю, спорить бессмысленно.              — А если я когда-нибудь оступлюсь, ты от меня тоже так легко откажешься?              — Дай сюда, — парень вырвал листы из рук подруги и положил их под подушку, навалившись на нее спиной. Надежда на то, что работу примут в таком виде, стремительно близилась к нулю.              — И как ты собираешься сдавать?              — К Меньшикову подойду. Он хотя бы нотации читать не будет.              — Что ж, потом не ной.              Девушка бесцеремонно спихнула его ноги, высвобождая для себя местечко, и забралась на диван. Она хотела утрамбовать подушку под спину, но нащупала в складках пледа что-то твердое. Как оказалось, это был альбом для рисования.              — Да твою… — Дима спрятал вмиг ставшее пунцовым лицо за ладонями.              — Что там? Запрещенка? Твои влажные фантазии?              — И это ты меня будешь обвинять в похабщине? — отнекиваться поздно, но признаваться, кто тут сентиментальная принцесса, крайне не хотелось. — Разочарую тебя, Ланская. Это всего лишь детский альбом с рисунками. Не клубничка.              — Можно?              За секунду до положительного кивка, чуть-чуть не дождавшись согласия, любопытная от природы Тамара принялась листать альбом. Видимо, этот предмет был своеобразным порталом, воротами в душу Громова. Парень приподнялся, пересел ближе к подруге и напрягся так, будто на его голую кожу капает расплавленный воск с горящей свечи.              Детский альбом с рисунками был для него драгоценным сокровищем, омутом памяти. И то, что он разрешил Тамаре прикоснуться к своему священному граалю, означало, что он целиком и полностью оголил перед Ланской душу. Наконец они оба поняли, как это — доверять другому человеку.              Пока девушка листала страницы, Дима украдкой всматривался в выражение ее лица. Ему было приятно, когда девичьи губы растягивались в милой улыбке или внимательные глаза пытались разглядеть каждую деталь рисунка. Ни одна страничка не пустовала, каждый сантиметр украшал смешной монстрик, забавное изображение либо красочное граффити.              Листов становилось все меньше и меньше, и вот друзья подобрались к последней страничке. К ней было приклеено четыре фотографии. С первой на ребят смотрели три человека: посередине стояла худенькая женщина, а по бокам, видимо, ее сыновья. Постарше, улыбчивый и искренне смеющийся, обнимал мать, как восьмое чудо света, а второй, в котором прослеживались черты Димы, был более отстраненным и безэмоциональным. Подпись подсказывала, что фото было сделано в Рязани, в восемьдесят седьмом году.              На второй фотографии был изображен наряженный в Дед Мороза подросток, который катал на спине хохочущего мальчишку лет пяти с темными всклоченными волосами. Ребята смеялись от души, их чудесное, праздничное настроение передавалось даже с застывшего на веки кадра. Подпись гласила: «Счастливого Рождества и с Новым, 1977-ым годом».              От третьего же фото исходил могильный холод. По спине поползли мурашки. Тома взглянула на Диму — он поджал губы, желваки выступили под скулами. Парень, не моргая, смотрел на страшное месиво: в луже крови лежало бездыханное тело, в груди которого зияли три пулевых отверстия, а челюсть и правая часть лица полностью отсутствовала.              — А это кто? — Тома постучала ноготком по бородатым лицам двух мужчин, изображенных на последней, четвертой фотографии. Они сидели в ресторане, в праздной обстановке, ублажаемые официантками и полуобнаженными спутницами.              — Чеченские бароны. Братья Сулеймановы, Хаттаб и Хаджи, — голос Громова сейчас напоминал рык охраняющего свою территорию разъяренного пса. — Просто зацепка, хочу версию отработать. Их в августе хлопнули, в прошлом году: подожгли гостиницу, где они с простиблюдками развлекались. Лёха на них материал собирал. Вроде как, даже нашел людей, которые могли фигурировать в этом деле. Но потом вот, — он указал глазами на третий снимок и тяжело выдохнул. — Вдруг связано.              — В милиции говорил?              — Миллион раз.              — И?              — А ты как думаешь?              Бездействие бравых милиционеров объяснялось рядом причин: повсеместная коррупция, договоренности власть имущих с преступными группировками, в конце концов, обычный, свойственный человеку страх за свою жизнь, ведь смерти служителей правопорядка от рук мстительных бандюков стали обычным, привычным делом. Боролись за власть все, а за справедливость только единицы.              — Не надо тебе лезть в это дело, — Тома с недавних пор относила себя к числу тех, кто твердо был уверен: с подобными людьми шутки плохи.              — Посмотри сюда, — Громов тыкнул пальцем на снимок, где он, еще совсем малыш, хохотал на плечах старшего брата. — Я рос без отца. Но Лёха мне его заменил. Брат с двенадцати лет искал, где бабки заработать, чтобы мне на день рождения пироженку купить. А теперь смотри сюда, — он перевел палец на снимок изуродованного тела журналиста. — Моего брата убили какие-то мрази. Пока я не найду этих ублюдков, я не успокоюсь.              — Один против системы?              — Да хоть против целого мира! Каждая тварь ответит за Лёху по закону.              — А что ты сделаешь, если не сможешь их посадить? Устроишь самосуд и станешь гнидой?              — Сначала я их найду. Остальное решу потом.              Бесполезно пытаться что-то ему доказать, пытаться уберечь от опрометчивых решений. Справляться с отчаянием и горечью утраты Диме помогала не любовь, а мечта о справедливой мести. Он жаждал стать палачом для тех, кто лишил жизни его родного человека. Пока еще чинить расправу он хотел не заточенным топором, а по букве закона. Но каждый новый день убеждал его и советских граждан, что надежды на правосудие все меньше и меньше.              Громов неотрывно смотрел на то время, когда все было окутано счастьем: рядом любимые люди, а впереди куча времени и море приключений. Карие глаза предательски заслезились, но позволить себе проявить слабость, особенно при ком-то, Дима не считал возможным.              Захлопнув альбом, Тома отложила его в сторону и, на свой страх и риск, обвила двумя руками вечно холодную ладонь напарника. Она склонила голову на мужское плечо и вдруг почувствовала на коже своей руки теплую слезинку.              Ледяное королевство, в которое был заточен грубый, бессердечный Кай, таяло. В замок, где властвовала бесконечная зима, наконец пришла весна.       

***

             Коридор, напоминающий Кносский лабиринт, вывел Валеру в темный зал. Помещение освещало кострище, расположенное прямо посреди комнаты. Языки пламени переливались голубым оттенком, превращая зал в холодную, пробирающую до костей усыпальницу.              — Давно не виделись! — по залу пролетел громоподобный голос, который и криком говорил с гостем, и эхом пробирался в мысли.              За кострищем располагался железный трон, украшенный металлической инсталляцией: страдающие в агонии мужские и женские лица. От этого предмета шла пугающая энергетика. Оно обладало своим характером, будто многовековой историей, источало в пространство страх, боль, отчаяние, сожаление и вечные, бесконечные муки.              Правитель этого подземного царства восседал на троне. На его голый торс был накинут парадный офицерский мундир с нарядным аксельбантом. Кажется, он был вымазан кровью.              Гремя металлической цепью, вокруг трона перемещалось человекоподобное чудище, сверкая синими глазами. Оно жалобно заскулило, когда заметило гостя. Как замерзающий на стуже дворовый пес, который просил помощи и спасения у повстречавшейся ему человеческой души.              — Отойди. Не мешай.              За спиной Валера услышал требовательный, но безэмоциональный голос, как будто это был набор шумов, сотканный в несколько слов. Вздрогнув от неожиданности, парень обернулся и, обомлев еще больше, в ужасе отшатнулся. Мимо него прошел мертвенно белый Пчёлкин с подносом в руках. Из рванных ран на его шее струилась алая кровь вперемешку с черной жижей.              Достигнув трона, парень опустился на колени и склонил перед правителем голову, покрытую грязными, сальными волосами. Рука, украшенная перстнями, потянулась к серебряному кубку, который преподнес слуга.              — Где я? — беспомощно прошептал Фил, рассматривая это страшное место. Оно было новым, а вот здешние обитатели — давно и хорошо знакомы.              Чудище громко заскулило, почти взвыло, будто подсказывало, что пора бежать, предостерегая об опасностях и угрозах. Хлесткий удар плетью заставил зверя замолкнуть. Хозяин этой обители вновь заговорил и с душой, и с телом Валеры, пробираясь голосом в сознание и под кожу:              — Ты в аду. Из которого спасения нет.              — Разве существует ад, из которого возможно выбраться? — поежившись от мороза, исходившего от кострища, спросил Фил.              Черные бездны, которыми изучал гостя Белов, сжирали память о хорошем, о морали и любви, выжигали в душе все светлое, оставляя после себя пустое, мертвое поле.              — Ты мог выбраться. Вы все могли. Но предпочли остаться. Вы проиграли все свои войны, но главное — битву, которая происходит внутри. Ты только взгляни на него, — Белов брезгливо кивнул на животное, раболепно распластавшееся перед троном. — Он в своих пороках погряз, как в трясине. Хотел стать властителем мира, а превратился в ничтожество, которому нужен Хозяин. А этот, — Саша указал на Пчёлкина, который покорно стоял от него по правую руку, но напоминал уже не главного советника, а услужливого официанта. — Принеси-подай. Гордыня, алчность застилала ему глаза. Пока он вел праздную жизнь, грешки кандалами наросли на его стопы.              — А я?              — А ты лгун. Врал всем вокруг. Даже любимой женщине, и главное — себе. Не за друзьями ты бросился в пекло. Признайся наконец в этом.              — За друзьями. За тобой, Белый!              — Хм… — Саша продолжал выжигать из друга все светлое и доброе, что еще оставалось. В какой-то момент ему это дело наскучило и, насвистывая мотив арии про металл и бал Сатаны, Хозяин приблизился к гостю. — Классика: «Обмануть меня не трудно. Я сам обманываться рад».              Чудище снова заскулило, более того натянуло цепь, тщетно пытаясь ринуться на выручку заблудшей душе. Слуга безропотно смотрел под ноги, боясь поднять голову. Лишь по щекам его бежали слезы, катившиеся черными дорожками из пустых глазниц.              — Ты свою душу продал и невинную погубил, — Белов больно ткнул острым когтем Валеру в грудь. — Гореть тебе синем пламенем.              — Белый, что ты…              Темная тень Саши с невероятной силой толкнула Фила в кострище. Языки пламени жадно раздирали душу, цепляясь мертвой хваткой и причиняя миллион страданий, боли. Последнее, что Валера смог различить среди безжалостных пыток и мучений, были горящие таким же голубым огнем глаза Белова. Он хищно скалился и хрипел:              — Гори, гори ясно, чтобы не погасло...              На слух обрушился такой грохот, словно в Землю снова врезался тот самый астероид, погубивший мирную жизнь динозавров. Валера испугано открыл глаза. Дыхание после жуткого кошмара было прерывистым, сердце бешено пульсировало в грудной клетке.              Он вышел в коридор, на ходу натягивая на мокрую от пота майку теплую кофту. Из соседней комнаты выглянул взъерошенный Пчёлкин, русая шевелюра которого представляла собой свитое гнездо. Из спальни напротив дверь открыл Саша, умытый, одетый, готовый к новому дню — армейская привычка просыпаться ни свет, ни заря. Как же Фил был рад видеть голубые глаза, а не пустые глазницы, и живую, невредимую шею Пчёлкина. Не хватало только одного — Космического чудовища.              — Шесть утра. Я убью его, — зевая и почесывая беспорядок на голове, заявил Витя и ринулся с боем на кухню. Друзья за ним.              У плиты, повязав на талии белоснежный фартук, кружился Холмогоров. Пол был усеян разнообразием кастрюль и поварской утвари. Кажется, ситуация в этом ресторане слегка вышла из-под контроля. Зажав сигарету зубами, кулинар разливал по раскаленной сковороде массу для блинчиков и бессвязно мурлыкал себе под нос мелодию из фильма «Эммануэль». Заметив столпившихся у двери товарищей, недобро поглядывающих на него сонными глазами, он расплылся в улыбке.              — О, а вы чего так рано встали?              — Вот чудище, — Саша рассмеялся и покачал головой.              — Кос, у тебя опять алкогольная заря? — Валера, даже немного благодарный, что шумный сосед по квартире пробудил его от кошмара, стянул с тарелки, полюбовно накрытой полотенцем, один блинчик.              — Ебанько ты недоделанное! — Витя счастлив раннему пробуждения не был. Он поднял с пола кастрюли и еле сдержался, чтобы не надеть их на голову нерадивому повару. — Сам выспался, а нам так херушки?              — Не, ты посмотри, че делается? — виртуозно махая половником и сбрызгивая пол каплями смеси для блинов, Холмогоров жаловался более мирным друзьям на свою тяжелую долю. — Хоть бы раз «спасибо» сказал, жук навозный! Женек от моих блинчиков пищит, а этот рожу ходит с утра кривит.              Витя плеснул в кружку кофе, опять же заботливо сваренный руками Космоса, и рухнул на стул. Сил спорить не было: та самая ситуация, когда поднять-подняли, а разбудить забыли. Но последнее слово должно быть за ним и точка!              — Кос, ты если не обсеришься — так, сто процентов, выпачкаешься.              — А ну хорош цапаться! — Белый захлопал в ладоши в надежде угомонить вечных бурчунов и сел во главе стола. — Сегодня сложный день, опричники.              — Кос, блины — песня! Никогда таких не ел, — скручивая уже третий блинчик, похвалил товарища Фил.              — Теофила, как хорошо, что ты у меня есть. Кушай на здоровье. Кушай.              — Сань, я думаю, кому-то нужно вернуться в Москву, — пока Холмогоров отвернулся к плите, Витя потянулся к тарелке с аппетитным завтраком. — Уверен, что старый пердун уже вовсю шуршит через своих шестерок. Как бы беды не случилось.              Саша закивал.              — Я тоже об этом подумал. В любом случае, вопрос с ним решать мне. Поэтому вы можете ехать домой. Я не пропаду.              — Вот это видел? — Космос скрутил дулю перед лицом бригадира и подложил на тарелку новую партию блинчиков, с пылу, с жару. — Тебя тут одного проглотят и не подавятся.              — Нельзя тебе здесь оставаться одному, — Валера товарища поддержал. — Нужно держаться вместе.              — Сань, ты знаешь, я никогда ни во что не вмешиваюсь, но ты сделаешь грубую ошибку, если останешься с ним один на один.       — Ну, а как ты это видишь, Пчёлка-труженица?              — Тебе, однозначно, надо возвращаться в Москву. А мы побудем тут с пацанами. Пронюхаем все аккуратненько. Все-таки с алюминием я больше в теме. А ты Фарика пока подготовишь к встрече.              — Не, такой расклад меня еще больше не устраивает. Одних вас здесь, без ребятишек, опасно оставлять.              — Не ссы, прорвемся, — Космос украл из рук Пчёлкина блин и вкусил наконец плод своих стараний. — Да и кому мы нужны.              — Антибиотику невыгодно нападать на нас на своей же территории — мы так, околоплавающие. Ради твоей башки еще можно старческие булки поднапрячь. А ради наших голов заморачиваться и краснеть перед братвой он не станет. Мы пердуну можем пригодиться только в одном случае — если он захочет щелкнуть тебя по носу или пошантажировать. Но пока ты с ним в типа дружеских отношениях, к особым мерам он прибегать не будет. Смекаешь?              — Пчёлкин, ты у меня всю школу списывал. Откуда ты такой умный взялся?              — В капусте его нашли. В радиоактивной, — загоготал Космос и, выключив плиту, сел за стол к друзьям.              — Что скажешь, бригадир? — Витя раздобыл пачку сигарет и прикурил от конфорки газовой плиты.              Саша вопросительно посмотрел на Фила. Дома его ждала невеста и предсвадебные хлопоты, а друзья обрекали парня на еще одну неделю в чужом городе, в гостях у опаснейшего манипулятора.              — Я «за», — Валера отсалютовал бригадиру кружкой кофе.              — Будем на связи, — Пчёлкин продолжал с энтузиазмом. Казалось, новые препятствия и проблемы только раззадорили его живой ум и настойчивый характер на новые свершения. — Первую партию алюминия примем, и со спокойной совестью чух-чух домой.              — Одно меня смущает — здесь абсолютно никому нельзя доверять. Даже Кате. Заговоры и тайны на каждом углу.              — На этом и строится наш мир, брат. Прорвемся. Не впервой же.              Пчёлкин вытянул над столом ладонь в призывном жесте. Клятва, которую друзья дали друг другу, стоя на Воробьевых горах, ярким пятном проявилась в памяти. Саша, не раздумывая, накрыл руку товарища, за ним Фил, а замкнул парад верности и преданности Космос.              — Вот и славно, — Холмогоров сладко потянулся и зевнул во весь рот. — Посуду бы надо помыть. Я готовил, так что с вас уборка. А я пойду подремлю часок другой.              — Вот чудище хитрое! — рассмеялся Белый и потрепал кулинара по густой шевелюре. Но не как Хозяин дворового пса на цепи, а как дорогого сердцу друга.