Дети подземелья

март 1992-го…

      Минутная стрелка на циферблате лениво передвинулась на одно деление. Шел второй час, а новостей с фронта не поступало. В кабинете Говорова шла кровопролитная война добра со злом, которую Катерина Дмитриевна тактично окрестила переговорами.       Валера и Космос сидели в приемной, сверля взглядами кабинетную дверь, словно рентгеновским зрением могли наблюдать за разворачивающейся внутри баталией. Витя мерил шагами коридор, то и дело поправляя галстук или запонки. Татарин развалился на кожаном диване у окна и обсуждал по сотовому телефону очередное партийное задание с неким Черепом.       Ручка двери щелкнула. Из переговорной вышел Саша, чернее грозовой тучи. Следом из обители Антибиотика выскользнула Катя, напуганная и дико напряжённая. Она прижимала к себе папку с бумагами, будто щит перед атакующим врагом.              — Ну? Как прошло? — нетерпеливый Пчёлкин подлетел к бригадиру.              Белов промолчал, но ответ был очевиден: суровое выражение его лица не сулило никакой надежды и уж тем более не ликовало от победы над ленинградским Мефистофелем.              Вечером Саша улетел в Москву с твердым намерением вернуться с реваншем. Опричники остались одни в холодном бандитском Петербурге.       

***

      Антибиотик был всецело уверен, что криминалом не занимается. Во всяком случае старый махинатор любыми способами пытался убедить в этом светское общество, в кругах которого водил знакомства. Деятельность свою Виктор Павлович считал почти легальным бизнесом и статусом этим дорожил. Цепляясь на хвост к Саше в алюминиевых делах, Говоров заранее все просчитал. Старикашка обезопасил себя со всех сторон: чуть что, взятки гладки — имя его нигде не фигурирует, но при этом пассивный доход капает на счета. Должок, до этого выплачивающийся глупеньким Буратино небольшими траншами, окупится в разы. Рыбка на веки вечные попалась на крючок, а горло ее беспощадно разворотил холодный металл.              Через два дня из Красноярска в Петербург был направлен состав с алюминием, первая партия. Команда Фархада сработала крайне оперативно и привычный за годы маршрут был лихо перестроен.              Антибиотик решил внести в общее дело свою лепту и предложил еще один способ слегка увеличить прибыль. По данным его информатора, на одном Богом забытом комбинате скопился брак, примерно на семь вагонов. В России такой алюминий — просто металл, никому не нужный и бестолковый. Но, если перегнать брак, нашпигованный чудодейственными препаратами, партнерам в Эстонию, такой алюминий превратится в миллионы.              Бумажную волокиту на себя взяла сторона Говорова. Пока Катерина отсутствовала, к делу был приставлен Сергей Челищев — молчаливый молодой мужчина лет тридцати. Взгляд у него серьезный, сам держится обособленно: смотрит на присутствующих с высоты своего величия, даже на питерских соратников. Как будто презирает все, в чем ему приходилось существовать и копаться.              Валера, Космос и Витя вместе с Челищевым находились на заброшенной овощебазе, где наемные рабочие с самого утра перегружали с отцепленного состава алюминий, бракованный и нафаршированный, в камазы для отправки за границу. Для пущей надежности из автопарка фуры отправлялись в путь-дорогу под охраной Госавтоинспекции — заслуга вездесущих знакомств Антибиотика.              Космос недоверчиво покосился на омоновца, что стоял с оружием у первой загруженной фуры:              — Слышь, жук. Ущипни меня. Вдруг я сплю.              — Чего? — Витя поморщился, пытаясь разобрать в шуме то, что бурчал себе под нос Холмогоров.              — Какого хера здесь столько легавых?              — Космик, давай я тебя просвещу, — Татарин обвил за плечо юного авторитета и притянул к себе. — За операцию мы и вы получаем по чистому вагону. С нашего треть коммерсантам, с вашего — мусорам. Генералы ведь тоже кушать хотят. Так что в их интересах подмочь. От чистого сердца, понимаешь?              — Треть мусорам… — недовольно ворчал Космос, продолжая играть в гляделки с омоновцем, который не к добру щелкнул затвором калаша. — Охереть не встать, в какой стране мы живем.              — В самой лучшей! Я тебе еще на свадьбе у Белого говорил, что в России красть составы гораздо безопаснее, чем велосипеды. Теперь-то ты мне веришь?              Мимо прошел Челищев, раздавая поручения Толе Доктору и еще парочке своих быков. Москвичей он откровенно сторонился и игнорировал, словно брезговал водить с ними любые дела, чем окончательно вывел из себя и без того раздраженного Пчёлкина, на детище которого позарились чужие загребущие руки.              — Ферзь, твою мать. Сам из себя не сложит, — Витя сплюнул на покрытую коктейлем из снега и грязи землю и затянулся сигаретой.              — Спокойно, братишка. Держи себя в руках.              Филу доверенное лицо Антибиотика показался фигурой загадочной, но далеко не отрицательной. Исходил от Челищева некий шлейф справедливости и человечности: не был он похож на тупоголового быка или на выродков, которые ошивались в коридорах у Говорова. Да и Данила с Толиком отзывались о Сергее, как о человеке надежном, человеке слова. Лишь Татарин питал к нему неприязнь, что, в целом, наоборот, только прибавляло Челищеву баллов в рейтинге.              Витя не выдержал своего безучастия в деле, которое появилось, собственно, с его легкой руки, и, окликнув людей Антибиотика, направился к ним на разговор. Космос ухохатывался с Багровым-старшим, который, как и всегда, травил байки и пошлые анекдоты. Суровые омоновцы парней уже совсем не интересовали.              Фил посмотрел из-за плеча на КПП, где среди кучи автомобилей был припаркован черный мерседес Татарина. Прислонившись спиной к машине, курил Данила. Заметив приближающегося к нему Валеру, юноша заметно напрягся — с той самой встречи на Васильевском острове ребята так и не поговорили.              Фил поравнялся с товарищем, встал в похожую позу. Даня поправил ворот своего серого свитера и затоптал ботинком сигарету.              — Слышь… Так и будем в молчанку играть?              — Ты уже полгода в молчанку играешь, — прохрипел Валера. — А я, дурак, все думал, почему ты на письма не отвечаешь. И братец твой мне врал. Руками разводил, мол, вообще не при делах.              — Я попросил. Знал, что ты психанешь.              Питерская погода предстала во всей красе — снег, пару минут назад падающий на асфальт, модифицировался в противный моросящий дождик.              — Ты себе даже не представляешь, в какую задницу попал.              — Думаешь, у меня был выбор? — Багров-младший понадежнее завернулся в пальто. Северный ветер пронизывал до костей.              — Ты же в армию собирался. Катал тебе на свадьбе Белого мозги здорово промыл, помнишь? Кавказ, горы… А не вот это все, — Фил мотнул головой в сторону овощебазы, где, подобно муравьям, рабочие набивали фуры алюминием с наркотой.              — Собирался. Да только жизнь не спрашивает. Иногда не все идет по твоему плану. И сценарий меняется прямо во время съемок.              Даня украдкой взглянул на товарища: одного мига хватило, чтобы Валера заметил, как его вечно грустные глаза стали полны еще большей печали.              — Мать померла. Я к брату. А он перед Антибиотиком и какими-то чертями встрял. Да по-крупному, не соскочишь. Ну, и завертелось.              Чувство вины пульсировало комом в горле. Если бы Фил вовремя среагировал, принялся звонить во все колокола, да хотя бы съездил к Багровым в Ачинск, Данила не успел принять криминальную присягу и продать душу Говорову. Но Валера ничего не сделал. Опять бездействовал и откладывал воистину важные дела на вечное «потом». И малец, по итогу, подписал смертный приговор.              — Тебе шестнадцать лет. Какой нахрен Антибиотик? Ты должен за учебниками сидеть, а не по стрелкам с обрезом разъезжать.              — Говорят, у Сильвестора в обороте вообще малолетки есть. По тринадцать-четырнадцать лет.              Валера и сам был не шибко взрослым, когда началась заварушка с Мухой, работа на «Рижском» и все то, что привело четверых друзей к бандитской жизни. Но следующее поколение, рожденное во второй половине семидесятых, взрослело чрезвычайно рано. Идеология разрушалась на глазах, словно аварийный дом с прохудившимся фундаментом. Молодежь, ставшая свидетелем трагичного конца эпохи, не знала, куда себя деть. На улицах процветала подростковая жестокость, подпитываемая воровской романтикой. От пионера до бандита путь был не долог.              — Тебе надо выбираться отсюда, — Фил почувствовал, как руки самовольно сжались в кулаки.              Данила грустно усмехнулся и потянулся за пачкой сигарет во внутренний карман пальто:              — Отсюда один выход — на погост.              Камазы с нашпигованным алюминием стройными рядами покидали территорию овощебазы. Москвичи на прощание пожали руки Петербуржцам. Челищев с Доктором и братками вернулся в павильон, а Витя, Космос и Татарин направились к парковке.              — Виктор — твой брат, я все понимаю. Но сука он редкостная. Будь осторожнее. И живи своим умом, братишка, — Фил похлопал юношу по плечу.              Пчёла прибыл к машине первым и выглядел уже менее недовольным: видимо, смог донести до Челищева, как надо вести дела с великим и ужасным Витей Пчёлкиным. Космос и Татарин продолжали хохотать и с энтузиазмом обсуждали плотские утехи Багрова-старшего с мулаточкой, что на днях повстречалась ему в «Плазе» — казино на Васильевском острове, которое кишмя кишит экзотикой и дополнительными услугами для особо богатеньких клиентов.              — Ну как? — Валера обратился к Пчёлкину.              — Поехало родимое. Фарик сказал, вторая партия послезавтра к утру будет. Примем и чухнем домой, — парень щелчком избавился от сигареты и открыл переднюю дверь белого мерина, щедро предоставленного москвичам на время командировки. — Погнали, братцы. Пора принимать таблетки.              Космос сел в машину к Татарину, Даня повез Валеру и Витю. Каждому был выдан наемный киллер в качестве персонального телохранителя.              — Слышь, малой, — ехидно посмеиваясь, Пчёлкин обратился к юному криминальному дарованию. — Не спорю, выглядишь сурово. Только позволь уточнить: нигде не жмет в шестнадцать за руль садиться? Злые дяденьки в форме не тормозят?              — Дяденьки в форме наши номера наизусть знают. Еще и салютуют, когда видят.              — Понял, — Витя повернулся к Филу с многозначительным взглядом.              Говоров подмял под себя весь город. Власть старикашки казалась безграничной. Петербург был болен. Коррупцией, беззаконием, что поглощали культурную столицу, словно раковая опухоль. В окне мелькали помпезные архитектурные шедевры, завешанные рекламными баннерами — ломбарды и комиссионки зазывали обнищавших петербуржцев. Люди, безнадежные, напоминающие собственные тени, бесцельно брели по влажным дорожкам. Дымка тумана придавала этой картине мистический вид — некогда праздный Петербург превратился в неприметный город-призрак.              Антибиотик заседал у себя. Борис, услужливый мажордом, проводил москвичей к хозяину. Братья Багровы остались в коридоре.              Старик трапезничал и смотрел телепередачу, посвященную экономическому состоянию страны. С экрана вещал солидный предприниматель, настоящий мудрец и эксперт в сфере малого бизнеса, щедрый филантроп и петербуржец с активной гражданской позицией — Говоров Виктор Павлович. Антибиотик наблюдал за собственным интервью с оценивающим прищуром, будто подмечал, что еще в своих лживых высокопарных речах стоит подредактировать, чтобы звучать как можно правдоподобнее.              — О, мушкетеры! — Говоров поднялся с места, встречая «дорогих» гостей, и пожал их молодые крепкие ладони. — Уважите старика, пообедаете?              — При всем уважении, Виктор Палыч, мы на пару минут, — Пчёлкин натянул вежливую улыбку, мечтая сжечь этот ресторан вместе с владельцем дотла. — Челищев отзвонился?              — Отзвонился. До точки все фуры добрались в целости и сохранности. Дальше уже не наши заботы, Витюша. Посредники пусть разбираются.              — Чудненько, — сохраняя ядовитую ухмылочку Пчёлкин сел за стол. Кос и Фил топтались у порога. — Когда расчет?              — Ишь ты, — Антибиотик сипло рассмеялся и смочил губы вином. Витя, нервно сжав челюсть, закрутил в руках столовый нож. — Какой шустрый. Вы мне еще вторую партию торчите. Вот доведем дело до конца, там и видно будет.              — Поправочка: мы никому ничего не торчим. Это целиком и полностью наше дело. Вы просто в доле.              Космос шумно выпустил носом воздух, Валера инстинктивно напрягся. Градус повышался, а температура в кабинете падала до адского холода. Скандал неминуем.              — Ты, Витюша, палку-то не перегибай. Рано ощетинился.              — Да кто щетинится? — Пчёлкин улыбался самой светлой улыбкой, а в глазах плясали чертики. — По чесноку все должно быть.              — Гарантиями я вас обеспечил. Задницы ваши от братвы прикрыл. Думаешь, Багровы к вам просто так приставлены, в качестве экскурсоводов? — Говоров, взбешенный очередным борзым сопляком, повысил тон и встал из-за стола. — «Наше», «ваше». Было ваше, стало наше, понял?              Тезки сжирали друг друга глазами: рвали плоть, ломали суставы, обгладывали кости.              — За сраный вагон удавиться готов? Может, тогда откажешься от доли за поставку брака в Эстонию? — старик трясущимися, артрозными пальцами плеснул в бокал еще вина. — Что, Витюша, глазки опустил? На мое дело так ты первый, правда?              Пчёлкин отложил нож от греха подальше к пустой тарелке и сплел ладони в замок. Психануть хотелось адски, правда, последствия маячили на горизонте не самые приятные. Страшные картинки немного охладили пыл.              — То-то же, — старик уселся на место. — Фархаду набирал?              Витя кивнул.              — Что говорит?              — В четверг утром ждем.              — Ясно, — Антибиотик брезгливо отодвинул от себя тарелку с недоеденным кушаньем и потянулся за сигарами. Аппетит был испорчен наглыми отморозками, шпаной бестолковой, которая почему-то причисляла себя к московской авторитетной знати. — Больше не задерживаю. Вечером среды свяжемся.              — Есть вопрос, Виктор Павлович.              Пчёлкин, поднимающийся со стула, застыл на месте, брови его поползли вверх. Космос косился на Валеру, как на монстра из самых страшных кошмаров.              — Точнее, не вопрос. Предложение, — Фил сделал шаг вперед из тени скамейки запасных.              — Слушаю внимательно, — Говоров откинулся на спинку стула, сканируя изучающим взглядом эту темную лошадку из компашки московских сосунков.              — Сколько Вы за Багрова хотите?              — Не обсуждается, — холодно отрезал Виктор Павлович и отвел глаза. Этот разговор был ему абсолютно не интересен.              — У всего своя цена. Давайте договоримся? — Валере было мерзко от самого себя: обсуждает с этим ублюдком других людей, будто крепостного хочет выкупить. Прошло чуть больше ста лет, а жизнь на Руси ничуть не изменилась.              — Татарин мне слишком дорого обошелся.              — А речь не о Татарине.              Космос нервно кашлянул. Витя продолжал убивать инициативного, где не надо, товарища глазами. Отношения с Антибиотиком и так натянутые: с него долю-то вытянуть невозможно, какие новые уговоры? Старикашка уже всеми лапами влез в дела московской бригады, а новые «должки» перед этим иродом бесспорно утянут ребят на дно Марианской впадины.              — Не дело пацану в шестнадцать лет мокрухой заниматься, — несмотря на осуждающие взгляды друзей, продолжил Валера.              Говоров со свистом рассмеялся и закашлялся. Отпив вина, он с издевкой посмотрел на оппонента:              — Какие все благородные. Хочешь, чтобы пацан мокрухой только на тебя занимался?              — Это Вас не касается, — Фил перед стариком лебезить не собирался. — Вы мне Данилу, я вам свою долю от алюминия.              Будь у Пчёлкина с собой кольт, он бы наверняка застрелил Валерку, а потом застрелился сам.              — Разово?              — Постоянно.              Хитрый старикашка почесал бороду. Перед глазами замелькали нули и знаки условных валютных единиц.              — Я подумаю.              — Думайте сейчас.              Терять нечего, отступать некуда. Если здесь и сейчас, сразу не получить от этого подлеца четкое «да» или «нет», потом Говоров придумает очередную хитрую схему, уловку, из которой ни Валера, ни Даня победителями не выйдут. Победа в данной ситуации — свобода от питерских оков.              — Готов на сделку? — наконец выдавил из себя ленинградский Мефистофель.              — Разовую?              — Разовую, — Антибиотик ухмылялся, отчего в души парней прокралось ледяное чувство, не предвещающее ничего хорошего. — Ну так что?              — Слушаю.              — Есть небольшое дельце. Как раз по Вашей части, — Виктор Павлович раскурил толстенную сигару. — Речь пойдет об одном хорошем человеке, не последнем, кстати, в городе. Напали на него упыри малолетние. Перестрелку затеяли, прямо в забегаловке. Ничего не боятся, сученыши! Но да ладно… Мои ребятки следы почистили, а вот гнид этих найти не могут. Есть у меня информация, что они ваши, подмосковные. Шальные, наглые. На черной бэхе рассекают. Костя «Кот» у них за главного был. Слыхал о таком?              — Не слыхал, — соврал Валера, внутри которого что-то холодное и противное обматывало сердце колючей проволокой.              — Странно. Одними же дорожками ходите. Да и похож он на тебя чем-то, кстати. Черт детдомовский.              Фил так и не понял, успел ли Говоров разузнать подноготную гостей из Москвы и к кому конкретно была применена такая нелестная характеристика, но всеми силами постарался держать себя в руках.              — Короче говоря, сел этот выродок. Да с Божьей помощью почикали его быстро. У нас руки длинные, знаешь ли.              Космос переглянулся с Пчёлкиным, который был белее снега.              — Теперь другой сучий потрах командует у них парадом. Говорят, здоровый такой, мощный, прямо богатырь. Петя «Рама», спортсмен бывший. О нем-то слыхал?              — Не припомню такого, — Фил снова солгал, боясь даже представить, к чему клонит Говоров.              — Говорят, они под Петербургом осели. Мои ребята сейчас слишком заняты. Контракты горят, сам понимаешь. А вот у вас свободного времени завались. Устранишь паршивцев — отдам мальчонку.              — Не многовато ли за одного мальчонку? — подал голос Пчёлкин. — И доля, и чернуха.              — Ему решать, — Антибиотик указал взглядом на Фила. — Я свою цену обозначил.              — По рукам, — Валера больше не дал вставить Вите ни слова, пока старик согласился на, как бы сказала Катерина Дмитриевна, «сотрудничество».              — Славно-славно. Правду люди говорят. На рынке два дурака: один продает, другой покупает.              Космос смотрел на Фила с нескрываемым осуждением. Неужели его друг, самый справедливый и рассудительный, и вправду решил, что имеет право выбирать, кому жить — Пете или Даниле?              — Какие вводные данные имеются? Как их найти, где конкретно осели? — Валера пытался построить стратегию, как быть и что делать, но в голове было совершенно пусто.              — Мои говорят, в Тихвине ублюдки прячутся, это Ленинградская область. Могу устроить тебе встречу с одним человечком. Он введет в курс да дело.              — Добро.              — К пяти часам подъезжай к рюмочной на Декабристов. Он будет ждать.              Валера кивнул и молча, не подав руки, вышел из кабинета. Его примеру последовали и остальные опричники. Более строить из себя деловых партнеров никто не собирался. Говорову такое поведение не понравилось, однако он и сам был не прочь не марать руки о ладони этих мерзавцев. Все равно потом каждый раз брезгливо вытирал пальцы платком.              — Белый тебя убьет, — предупредил Фила Космос, выйдя наконец на свежий, пропахший фабричным смрадом, воздух.              — Плевать.              — Теофила, убить тебя мало! — подкуривая зажатую в зубах сигарету, бурчал Пчёлкин. — Что за выкрутасы?              — Посмотри на нас. Ты такой жизни хотел?              Витя поглядел на свои лакированные туфли, дорогое пальто, золотые часы и увесистый перстень-печатку. Парень выпустил дым и нагло ухмыльнулся:              — Да я о такой жизни мечтал!              Фил обреченно помотал головой. Пчёлкин никогда не поймет, что имеет в виду Валера. Что есть на свете нечто, куда дороже денег.              Багровы курили у машин. Татарин, что-то приговаривая, чистил подошву ботинок о поребрик, Данила смотрел на Фила и еле заметно улыбался. Паренек даже не представлял, что за его душу велась война.              — Ты, надеюсь, пацана в свои планы додумался посвятить? — поднялся ветер, Пчёла закутал шею воротником пальто.              — Нет еще.              — Я и не сомневался, — истерично усмехнулся Витя.              — Что делать будем? — Космос, нахмурившийся, помрачневший, злобно смотрел на улицы проклятого Петербурга. — Какой у тебя план?              — Нет у меня никакого плана.              — Ты что, шланг?! — возмутился Холмогоров, вытаращив глаза. — Ввязался в такую делюгу, а детали не продумал? Совсем спятил?              Фил молчал. Сердито сопел и озирался по сторонам, гадая, в какую секунду все рванет и опасности полетят одна за другой в их сторону. Сегодняшнее дерзкое поведение ребят в стенах кабинета Антибиотика им еще аукнется.              — Ты, правда, Раму замочить собрался? — убавив громкость, заговорил Космос. — Я думал, он твой приятель.              — Кос, кто тут шланг — вопрос хороший. Ты в своем уме?              — Девчонки, да вы еще громче орите, — посоветовал Пчёлкин, покосившись на быков в дутых куртках, что топтались на парковке. — Можем прям в форточку пердуну все идеи рассказать. Тебя подсадить, Теофила?              Валера, сжав скулы, промолчал и побрел с крыльца ресторана по направлению к Багровым. За спиной шли братья-акробаты и заговорщическим тоном обсуждали «предложение» Говорова.              — Почему старый не хочет своими руками пацанов убрать?              — Значит, они под кем-то важным ходят, — Витя бросил окурок под ноги и натянул на покрасневшие руки перчатки. — В отличие от некоторых, выживший из ума пердун все свои действия продумывает на три шага вперед, а не лезет поперек батьки в пекло.              Фил обернулся и смерил Пчёлкина, отпускающего не самые тонкие намеки, сердитым взглядом. Тот вскинул брови, мол, «а что такого?»              Тем временем Багров-старший учил уму разуму младшенького:              — Питер — красивый город, но провинция. В Москву надо ехать. В Москве вся сила. Я тут разгребу чуть-чуть и свалю.              — Куда ты свалишь? У тебя на шее цепь.              — Сорок один грамм, между прочим, — похвастался Виктор и достал из-под рубашки бардового цвета толстую золотую цепочку.              Данила горько усмехнулся — брат никогда не понимал метафор.              Москвичи вернулись от Антибиотика крайне озадаченными. Татарин спрятал широкую улыбку и хлопнул Холмогорова по плечу пятерней:              — Ты что, Космодром, приуныл?              — Домой хочу. Осточертел ваш Питер, — Космос ворчал, как старый дед, испытавший на своем веку слишком много тяжб.              — По бабе своей соскучился? — зубы Багрова не умели долго прятаться за губами. — Так погнали в стрипушник! Я тебя познакомлю с длинноногой Матильдой и пышнозадой Снежаночкой, — мужчина похабно заухмылялся.              — Она тебе не баба, понял? — рыкнул Космос и скрылся на заднем сиденье белого автомобиля, всем видом демонстрируя, что надоел ему не только Петербург.              Татарин состроил крайне удивленную рожу и посмотрел на москвичей:              — Что это с ним?              — Кос у нас теперь — человек семейный. Как говорится, был пацан и нет пацана, — Пчёлкин повис на плече у тезки, с которым обычно старался минимизировать общение. — А я считаю, стрипушник — идейка неплохая. А, Теофила?              — Я пас.              — Еще один каблук на мою голову, — закатил глаза к небу главный ловелас Бирюлево, который прямо-таки активировался, лишь услышав упоминание женских прелестей, на которые вполне законно можно попялиться в приятной атмосфере. Сидеть мышью в квартире, думать о делах кровавых и потихоньку сходить с ума от навязчивых мыслей — не в его стиле.              — Нашел время веселиться. Других, что ли, дел нет? — из окна мерседеса высунулся Космос, тонко намекая товарищу на вечернюю встречу.              — А ты не завидуй, козел. Я считаю, коль помирать — так с песней! К пяти буду, Теофила. Считайте, у меня обеденный перерыв.              Обменявшись телохранителями, Космос с Филом и Даней уехал в одном направлении, а Викторы, от нехватки вариантов, укатили в обществе друг друга развлекаться в самый элитный стриптиз-клуб Петербурга.             

***

      В начале пятого угрюмый Фил и мрачный Космос сидели за столиком в назначенном месте. Никто из них не притронулся к заказанному ради приличия остывшему кофе. Валера следил за входом, Косу было поручено не спускать глаз с окон. Данила, натянув капюшон, занял неприметное местечко в углу помещения.              В будний день в забегаловке народа было мало. Работяги, отпахавшие смену на заводе, глотали пиво и хрустели чесночными гренками. Худосочный дед, алкоголик со стажем, насиловал мозг официантке, требуя графинчик столичной за счет заведения.              Космос оживился, заерзал на стуле — прибыли Викторы. Довольный, как слон, Пчёлкин вышел из мерседеса Багрова и, приобняв киллера за плечи, словно родного брата, побрел к дверям рюмочной. Неужели стриптиз так сильно сближает мужчин?              С ноги распахнув двери, громогласные ребята ввалились в помещение и вразвалочку прошествовали к Филу и Космосу.              — Вы что, бухие? — Валера насупился пуще прежнего.              — Извольте! Я бы сказал, слегка датые, — Пчёлкин переглянулся с тезкой и захихикал глупым, не свойственным себе смешком. Парни еле стояли на ногах.              Космос тщательно всматривался в поплывшие от счастья лица и вдруг стукнул кулаком по столешнице. Поднявшись, он притянул Пчёлкина к себе за лацканы пальто почти вплотную:              — А ну посмотри на меня.              — Недостаточно налюбовался за восемнадцать лет, мой сладкий? — парировал Витя, щеря щеки блаженной ухмылочкой. Ошибочка вышла: Космос знал его, как облупленного. — Эй, ты что творишь?!              Холмогоров за шкирку потащил друга к окну, что еле-еле пропускало свет Божий в это темное помещение. Небесно-голубая радужка глаз тонкой каемочкой обрамляла чернющие расширенные зрачки, никак не реагирующие на свет. Белки покрасневшие, веки припухшие. Взгляд максимально рассеянный.              — Конченный! — Космос встряхнул товарища и с брезгливостью отдернул руки, как от чего-то мерзкого, противного. — Идиот!              — А что? — Пчёлкин продолжал беспричинно посмеиваться. — Одному тебе все можно? Одному тебе все простительно?              — Кос, что происходит? — между ребятами встал Валера.              — А ты не видишь?! Посмотри внимательнее. Может, вспомнишь, как я у тебя на полу в коммуналке в судорогах валялся. Вот, что его ждет. Вот, что!              — Вы че разорались? — рядом появился Данила, озирающийся по сторонам. Внимание выпивающих хануриков было всецело приковано к москвичам. — А вы че пялитесь?!              Грозный тон не по годам возмужавшего паренька привел зрителей в чувства. Работяги отвернулись, официантка продолжила натирать столы, а дед — клянчить бесплатную выпивку.              — Космик, хорош кипиш наводить, — Татарин, как ни в чем не бывало, сжал плечо московского друга, но тот с остервенением сбросил его руку. Лицо Холмогорова было перекошено от ярости.              — Не смей, слышишь? — парень затряс указательным пальцем перед лицом Багрова-старшего, рыча сквозь зубы. — Не трожь его!              — Тише, тише! — Пчёлкин продолжал хихикать сам с собой. — Спорим, не подеретесь?              — А ты вообще заткнись!              — М-да, все в твоей жизни было, Витя Пчёлкин. Но чтобы мужики из-за меня друг другу морды били — такое впервые!              Фил прервал парад тщеславия — толкнул парня в грудь так, что тот осел на столешницу, усеянную хлебными крошками.              — Хорошо время провел?              — Превосходно, — оскалился Витя, глядя на Валеру из-под растрепавшейся челки.              — Какой же ты лицемер, Пчёлкин.              — С хуяли? — бравый рыцарь, позабывший свой шлем в «Курс-Инвесте», поднялся с места и был готов ринуться в бой, защищая свою честь.              — Только попробуй еще хоть раз предъявить Косу за наркоту. Твою ж… — Фил поморщился и отвернулся, ведь боец напротив обдал его едкими алкогольными парами. Драться с таким — себя не уважать: отправить Пчёлкина в смертельный нокаут сейчас можно было одним единственным щелбаном. — Катитесь отсюда. Оба.              — Да они расшибутся в таком состоянии. Угораздило же тебя нахлобучиться именно сегодня. Баран! — Космос отвесил Пчёлкину смачный подзатыльник, а тот, оправдывая оскорбление, лишь бессвязно промычал. Воистину исторический момент.              — Отвезешь? — Валера покосился на Данилу.              — А вы?              — Справимся, — Фил надеялся, что дьявольская кара и месть Антибиотика настигнет их не так скоро. Не будут же их резать среди бела дня. Наивный.              — Ну что, груз-двести? Погнали?              Татарин пружинистой походкой перемещался своим ходом, а вот Пчёлкина совсем развезло. Подхватив его под корпус, Данила довел парня до мерседеса брата и буквально ногами затолкал на заднее сиденье. Космос следил за действом из окна, играя желваками. Проводив черный автомобиль, он еще долго смотрел куда-то стеклянным взглядом.              — Слышь, Теофила.              — Что еще?              — Прости, что тебе пришлось видеть меня в таком состоянии. И мучиться, как с дитем малым.              — Проехали. Главное, сейчас ты чист.              — Никогда больше не прикоснусь к этой дряни, — фыркнул Кос и отошел от окна.              Парни заняли прежнюю позицию. Часы показывали без пятнадцати пять. Рюмочная набилась новыми лицами. Два амбала пили пиво с воблой, поочередно раздевая глазами официантку, которой Бог даровал аппетитные формы. В углу, где еще недавно сидел Данила, обосновались ребята с сине-белыми шарфами на шеях — отмечали безоговорочную победу Зенита над ЦСКА. Оказывается, сегодня не только в криминальных кругах Петербург поставил Москву, если верить их словам, «раком».              Загромыхав колокольчиком, отворилась дверь. Вечерний холод бесцеремонно ворвался в помещение.              — Похоже, оно, Теофила, — прошептал Космос. — Явление Христа народу.              Невысокий мужчина в кожаном плаще, накинутом поверх милицейской формы, приветливо улыбался ребятам, словно знал их с младенчества. Только в оскале этом не было и намека на что-то доброе и светлое. Невозможно было до конца понять: мороз, пробирающий до мурашек, исходил с улицы или все же от этого человека.       Незнакомец прошел медленной походкой к столику, за которым его поджидали москвичи. Он пододвинул третий стул и сел по левую руку от Фила. Официантка тут же водрузила перед мужчиной три рюмки, графин с водкой и сырно-колбасную нарезку, словно знала все вкусы завсегдатая и была заранее осведомлена о его визите.              — Мерси, Натусик, — человек Говорова кинул зеленую купюру на поднос официантки и та, чуть ли не перекрестившись, испарилась. Мужчина стянул перчатки, снял фуражку и, продолжая скалить зубы, разлил алкоголь по стопкам. — Первую за знакомство, сеньоры?              — У нас мало времени. Так что на первой и остановимся, — Валера обозначил: рассусоливать он не намерен. Все должно быть четко и по делу.              — Понимаю. Долг зовет, — двусмысленно кинул офицер, судя по звездам, подполковник, и поднял рюмку. — Собственно, за знакомство.              Космос и Фил поддержали его порыв. Холмогоров был напряжен так, что, кажется, чувствовал в кончиках собственных волос приток крови. Окружающие косились на трио настороженно, а болельщики и вовсе решили покинуть заведение.              — Господа хорошие, куда вы? — приторным тоном обратился ко всем оборотень в погонах. — Пусть вас не смущает мой мундир. Что же я, не человек, что ли? Думаете, служивым водочки после рабочего дня не хочется?              Зенитовцы замерли в дверях, переговариваясь и принимая коллективное решение. Офицер пошел ва-банк:              — Натуся, всем пивка за мой счет!              Толпа заликовала, дед-попрошайка громче всех. До чего же русский народ, в том числе и питерская интеллигенция, любит так называемую халяву, застилающую глаза и затмевающую разум. Пока мужики улюлюкали от счастья, приветливая улыбка на лице безызвестного медленно сползла в брезгливый оскал. Острые черты лица и пристальный взгляд серых глаз завершали образ подозрительного хитреца.              — Теперь мы точно никому не интересны.              — Перейдем к делу? — Валеру начинало напрягать, что змий тянет время. Сидеть с ним до зари Филатов не собирался.              — Тебе господин Огородников кем приходится?              — Кто?              — Константин Огородников. В народе Костя «Кот». Главарь их бывший.              — Никем. Я не видел-то его ни разу.              — Хм, — подполковник усмехнулся. — Забавно. Как две капли воды, похожи.              — Виктор Палыч сказал, нас тут введут в курс дела. Но пока нас водят только за нос, — терпение Космоса трещало по швам.              — Хорошо, хорошо, молодежь! — безымянный беспомощно вскинул руки и сипло посмеялся. — Ввожу в курс дела.              Рассказ длился не более пяти минут и пользы не принес ровным счетом никакой. Парни и так уже слышали от Антибиотика, что друзья Рамы попали в серьезную передрягу, чудом спаслись от облавы питерской братвы и прячутся где-то загородом. Из новой информации был лишь адрес, выведенный на клочке бумаги.              — Здесь их видели последний раз. Удачи.              Фил взял из его рук записку и поднялся с места, Кос следом. Спинным мозгом ребята чувствовали на себе прожигающий взгляд серых глаз.              — Конь в пальто, блять, — громко возмущался Холмогоров, меся ногами мокрый снег. — Мы полтора часа торчали в этой забегаловке ради сраного клочка бумаги? Серьезно?!              — Ты правда не врубаешься?              — Нет!              — Это было показательное шоу. Старик решил нам нервы потрепать. Ты разве еще не понял его политику?              — Я понял только то, что мы опять в заднице! — Космос сел в машину, в сердцах хлопнув дверью.              — Это ты верно подметил, братишка, — прохрипел Фил и, осмотревшись по сторонам, сел на пассажирское сиденье.              Белый мерседес тронулся с места. Фары его, точно глаза какого-то дикого зверя, сверкали в питерской непроглядной мгле. Серые глаза безымянного офицера следили за москвичами с крыльца рюмочной и сверкали в беспросветной темноте ничуть не меньше.