Дети подземелья

      март 1992-го…

      Сегодня Валера спал крайне неспокойным сном. Конечно, если пятичасовую борьбу с тревожными мыслями вообще можно посчитать за сон. Разум его, словно на ринге, пытался всячески обороняться: держать стойку, уклоняться, блокировать атаки. Но вопросы самому себе сыпались каскадом, будто удары профессионального боксера, а главный — как же спасти Петю Раму, отправлял в беспощадный нокаут.       Храп Космоса, доносящийся из соседней спальни, раздражал дико, доводил до состояния бешенства. Глаза болели и почти высохли от напряжения, а затылок сковало неприятным спазмом. Фил ворочался, крутился с боку на бок всю ночь. Он то и дело сминал и перекладывал подушку в надежде забыться, уснуть хотя бы на пару часов. Но все попытки были тщетны.       Обреченно выдохнув, парень перевернулся на спину и потянулся к прикроватной тумбочке за часами. Ведь доверять небу вечно пасмурного Петербурга бесполезно — за окном практически всегда сумрак.       Половина пятого. Не самое лучшее время для бодрствования, но где наша не пропадала?       Фил вдруг отчетливо вспомнил, как лет десять назад, на сборах в Анапе, тренер будил воспитанников с первыми лучами солнца и гнал юных боксеров на пляж. Бег по мокрому песку — самая отвратительная тренировка на свете, считал Валера. Только киношники могут изобразить все так красиво, будто влюбленные парочки, согреваемые лучами романтичного заката, летят к друг другу, паря над поверхностью. На деле ты утопаешь в зыбучих, тяжелых песках, налитых морской влагой, словно щупальца гигантского кракена тянут тебя на дно.       Похожее состояние Фил испытывал и в последние дни. Несмотря на то, что под ногами был твердый асфальт бетонного мегаполиса, парень чувствовал, что проваливается в бездну.       Поднявшись с места, Валера сразу же застелил кровать — детдомовская привычка, с годами дошедшая до автоматизма. Выбор в детстве был не велик: или аккуратная постель, или мощный подзатыльник от руки воспитателя.       Размявшись, боксер исполнил любимую комбинацию ударов. Подобная зарядка была необходима не только телу, но и духу. Кулаки рассекали воздух, смело отбиваясь от дурацких мыслей. Накопившееся напряжение выходило через резкие, энергичные движения. Каждый удар освобождал, очищал душу. Праведники ходят за успокоением в церковь, а у Фила был иной способ расслабления — наносить сокрушительные апперкоты.       Подкрепить заряд бодрости с помощью кофе показалось идеей неплохой. Накинув футболку защитного цвета, Валера двинулся на кухню.       Стены коридора сотрясались от храпа инопланетного чудовища. Наверное, стоит замуровать его в спальне от греха подальше: страшно представить, какой скандал Космос закатит Пчёлкину, когда проснется.       Вчера, вернувшись домой, друзья застали Витю мирно спящим в своей кровати. Ангельское выражение лица, застывшее на его наглой физиономии, ну просто не могло принадлежать грешнику. Сложив ручки под щечку, Пчёлкин предавался путешествиям в миры гостеприимного Морфея с подобием блаженной ухмылочки на щеках.       Кос порывался пробудить «скотобазу» от сладких сновидений с помощью ведра ледяной воды и череды смачных оплеух, но Фил вытолкал Холмогорова за дверь. Тогда Космос поклялся провести с нерадивым товарищем классный час о вреде наркотиков с утра пораньше. Знаний на эту щепетильную тему у него хоть отбавляй: в свое время Юрий Ростиславович заплатил баснословные деньги старикашке-профессору за сеансы психотерапии с сыном. Так что суд и кара, сам гнев Божий, ожидали несчастного Пчёлкина с минуты на минуту.       Валера остановился на пороге кухни. В ночном мраке, что слегка разбавлял лунный свет, виднелся мужской силуэт. Огонек на кончике тлеющей сигареты горел алой точкой. Фил щелкнул выключатель.       — Ты нахера в темноте сидишь?       Сегодня Пчёлкин делил ночь не с ласковой любовницей, а с кружкой остывшего кофе и полупустой пачкой сигарет. В одиночестве, в тишине. От вспышки яркого света Витя недовольно пощурился и прикрыл глаза ладонью. Вопрос он, конечно же, проигнорировал и продолжил упорно гипнотизировать стену.       Валера не ждал ответов, слезливых историй или покаяния. Он просто хотел знать, что с Пчёлкиным все в порядке. Видеть, как друг, который всегда держал всё под контролем, срывается и слетает с катушек — непривычно и страшно. Как будто по кускам разваливается многовековой Пантеон, величайшее сооружение македонян.       Порой вспыльчивость Вити была сродни извержению вулкана, а едкие высказывания, брошенные в сердцах, обжигали, будто раскаленная лава. Однако бывали и другие дни, когда от глаз его веяло таким вселенским холодом, словно в них бушевала арктическая вьюга. И горячая душа замерзала там совсем одна. Затерянная, всеми забытая, но дико гордая. Потому что Витя Пчёлкин все держит под контролем. Он никогда не попросит помощи и сам со всем справится. Даже тогда, когда хочется лезть в петлю.       Фил набрал воду в чайник и зажег конфорку. Устроившись у окна, он смотрел на петроградские архитектурные творения, а мыслями бродил по улицам родной Москвы за ручку с Томой. Соскучился до одури: готов на стены лезть да волком выть — так хочется прижать любимую к себе хоть на минуту.       Витя погасил сигарету в банке из-под индийского чая, что выполняла роль пепельницы, и, громко щелкнув зажигалкой в ночной тишине, подкурил вторую. Или третью… Шестую?       Валера плеснул кипяток в стакан, помешивая кофейный напиток ложкой, сел за стол. Пчёлкин был уверен, что разглядывать боковую стенку холодильника куда интереснее, чем лицо друга.       — Язык проглотил?       — Отвянь, — спрятавшись в клубах сизого дыма, квакнул Витя. — И без твоих нотаций хреново.       — Я еще ничего не сказал.       — Вот и не надо.       Так и сидели. Время шло, пачка «самца» стремительно пустела. В доме напротив постепенно загорался свет в окнах.       — Пчёл?       — М?       — Настюху помнишь?       — Как же! — Витя ухмыльнулся, качнув головой. — Вечно тебя тянет на бестий.       Настя Фомиченко, одноклассница бригадиров, стала первой любовью Валеры. Фил втрескался в нее в далеком первом классе и хранил верность светлым чувствам на протяжении долгих десяти лет. По законам жанра, белокурый ангел, спустившийся с небес на грешную землю, оказался самой настоящей сукой.       Перед главным событием подростковой жизни, перед школьным выпускным, Настя поступила необычайно жестоко: отвергла Валеру на глазах одноклассников и заявила, что никогда в жизни не пойдет на танцы с детдомовцев. Ведь в голове ее зрел коварный план — охомутать сынка астрофизика.       Похороны самолюбия прошли тихо, в кругу «семьи». Фил по доброй воле лег в деревяный ящик и заколотил крышку с внутренний стороны самыми прочными гвоздями. Такими, что изъять их не могла ни одна девушка. Лишь Томке удалось пробраться в страшную темницу, где Валера прятал разбитое сердце, и согреть его в своих горячих ладонях.       — А выпускной помнишь? Ты тогда в беседке со мной всю ночь просидел.       — Не мог же я бросить тебя одного, Ромео, — Витя стряхнул пепел в банку и затянулся. — Да и людей жалко. Травмпункты у нас в стране не резиновые. Как и кулачища твои.       — Бросить он не мог, — сипло посмеялся Фил. — Да ты под утро пьяный в стельку был! Сначала в кустах Ихтиандра звал, потом у Белого дома.       — А я тебе еще раз говорю: не блюю никогда! — пряча игривую ухмылку, Пчёлкин по традиции продолжал отрицать голые факты.       Давящая атмосфера, скопившаяся на кухне слоистым туманом, начала рассеиваться. Словно восход солнца, в помещении забрезжил свет от дружеских улыбок и теплых воспоминаний. Если говорить метафорично, Валера за шкирку вытянул Пчёлкина из холодного омута его переживаний и усадил у согревающего костра.       Тем не менее Фил был тверд в своем намерении обсудить эпизод вчерашнего «веселья». Не из собственного любопытства или желания пожурить попавшую в просак Пчёлку-труженицу, нет. Валера посчитал это необходимым для самого Вити.       — Я твое поведение вчера вообще не понял.       — М? — Пчёлкин невинно похлопал ресницами и глотнул кофе. Тянет время хитрый жук. — А-а, ты про это. Да всё в порядке. Просто намешал коньяк и виски. Вот же ж парадокс, Теофила: с марочного бухла я улетел, как на ракете, а от деревенской самогонки никогда не болел. Бабка у Борьки Шапошникова, помнишь, какой эликсир знатный гнала? Закачаешься!       — Не увиливай, шершень. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.       Витя тяжко выдохнул. План заболтать товарища и перевести разговор в иное русло (подальше от собственных эмоциональных переживаний) не удался. Предстоял малоприятный разговор и копания в его заплутавшей душе.       — Мне взгрустнулось. Делов-то.       — Так сильно, что нанюхался с Татарином? А кто говорил, что в одном поле с ним…       — Это в прошлом, — Пчёлкин направился за еще теплым чайником, отчаянно пряча пунцовое от стыда лицо. Обсуждать свои промахи Жук не шибко любил. — Нормальный он мужик. Шарит.       — Нормальный? Коса на наркоту подсадил, теперь за тебя взялся.       — Валер, я с себя ответственность перекладывать не собираюсь, — Витя уселся на тумбу кухонного гарнитура, попивая кофе. — Косу удобно жить жертвой обстоятельств, а я не буду. Это был мой выбор. Меня трое не держали, в ноздрю порошок насильно не сыпали. Захотел — попробовал. Что меня теперь, расстрелять?       — Я все это уже слышал. Ты просто не видел, во что превращается человек во время ломки.       — Да видел я, видел, — прохрипел Пчёлкин, уставившись стеклянным взглядом в пол. — Никогда не забуду, как Кос выл. Как зверь какой-то. Как чудовище…       Сцена, поселившаяся на веки в памяти, развернулась перед глазами. Похожий на труп Космос валялся у батареи и безостановочно дергал конечностями. Пальцы его тряслись диким тремором, он стонал, чертыхался, проклинал все на свете. Почти плакал, выл от боли. Рядом с ним сидел Белов и вытирал влажным полотенцем вспотевший лоб друга.       В ту ночь ребята все переругались. В проверенной годами дружбе образовалась трещина, раскол, жесткий и будто бы непоправимый. Казалось, история бригады окончена, и лучшие друзья больше никогда не подадут друг другу руку.       Космос признал, что втихую продолжает принимать наркотики, что врал Филу и остальным товарищам почти полгода. А Витя сгоряча высказал Саше недовольство по поводу его всеобъемлющего, тоталитарного лидерства. По приезде с Ленинграда Белов заявил владыкам Рижского рынка, что больше он с опричниками не намерен выполнять чужие поручения. И карьерная лестница, которую Пчёлкин скрупулезно строил шаг за шагом, рухнула одним днем. Сейчас Витя, конечно, уже ни о чем не жалеет, но тогда казалось, что мир его беспощадно уничтожен, ещё и руками лучшего друга.       — Я до такого не дойду, — пообещал сам себе Витя. Заметив лёгкое недоверие, застывшее на лице товарища, он добавил: — Это была единоразовая акция. Правда.       — Я запомню. Ты же отвечаешь за свои слова, Пчёлкин?       — Всегда! — в голубых глазах заблестели искорки, амбициозные, живые, преисполненные важности и гордости.       Но почему-то Витя опустил взгляд в кружку и поник, как провинившийся школьник. Кофейная гуща, наверное, показала ему далеко не безоблачное будущее, а туманное и призрачное, поскольку голос его резко погрустнел:       — Просто тормозить меня некому. Но ведь даже у меня может потечь котелок, — признание собственных ошибок было крайне неожиданным жестом со стороны всемогущего Вити Пчёлкина. — Говорила мне Фурия: все контролировать невозможно. Вот я и перегрелся.       — Фурия вряд ли советовала тебе расслабляться таким методом.       — Давай обойдёмся без нотаций? Не маленький. Понимаю, что знатно обосрался, — Витя соскользнул с тумбы и прошел к окну. Лучик поднимающегося солнца пробежался по его лицу, освещая голубые глаза и отливающие золотом волосы. — Просто как-то навалилось все. В щекотливой ситуации мы живем последние несколько лет, согласись?       — Не спорю.       — У вас всех есть, куда податься. У Белого Олька, ты женишься, — исследующий пространство за окном взгляд потух, чванливые искорки погасли. — Козел вон вообще ребенком, можно сказать, обзавелся. А я…       Последовал тяжелый вздох и говорящее о многом молчание. Не будет же Витя Пчёлкин вслух признаваться, что сжирает изнутри. Рассказывать, как отверг беременную от него девушку, как приказал ей сделать аборт — самое страшное повеление, которое когда-либо изрыгалось из его рта. Повеление, о котором он сожалеет каждый божий день.       — А я один в поле воин. Не пришей, как говорится, сладкому месту рукав. Но да ладно, — парень отошел от окна и сел за стол. Грустный, раскаивающийся в своих опрометчивых поступках Витя покинул сцену и к зрителям вдруг вышел деловой, рассудительный Пчёлкин. — Как прошла встреча? Что-то полезное удалось узнать?       — Зря потратили время. Один звонок Скиппону дал мне гораздо больше.       — И?       — Наши пробьют. Сказал, наберет, как что выяснит.       Витя кивнул и подкурил очередную сигарету. Сосредоточенный взгляд голубых глаз тонул в пучине миллиона мыслей. Каждый раз, при принятии сложных решений, требующих взвешенного подхода и логики, Пчёлкин строил многоэтажные линейные уравнения, в которых неизвестные, ключ к разгадке, выискивались самыми изощренными способами.       Витя был человеком, который умело маневрирует между рациональностью и эмоциями. Как чаши весов, он переполнялся либо тем, либо тем, и делал это с такой природной естественностью, что никто даже не замечал, когда именно в нем наступает баланс.       Постукивая тяжелыми пальцами по столешнице, Фил смотрел в пустоту и, к сожалению, не видел положительного исхода ни для себя, ни для Пети Рамы. Он понимал, что бороться с Антибиотиком на чужой земле без поддержки Саши и коллег по цеху — дело, обреченное на провал. Но отступать некуда. Данилу, словно кавказского пленника, любыми способами нужно высвобождать из лап гнусного старикашки.       Несмотря на то, что солнце сегодня решило озарить Петербург на часик другой весенним светом, настроение у ребят позитивом не отличалось.       — Фил, а потом? Ну найдем мы их, а дальше что?       — Не знаю, — Валера неохотно признал, что плана нет. Как и надежды на счастливый финал.       — Ты же понимаешь, что либо они, либо мы? Третьего не дано, — Витя пытался перехватить пустой, не реагирующий взгляд товарища. Говорил он тоном не напуганным, конечно, но и явно не спокойным. — Живыми мы из Петербурга не выберемся, если киданем Палыча.       Кофе не помог, ясность мыслям не придал. Валера потер уставшие, тяжелые веки и поднялся с места.       — Бошка гудит. Пойду в душ.       Желание освежиться больше напоминало побег от действительности и неприятных вопросов, на которые Фил ответить не мог.       — Слышь, Валер, — Пчёлкин позвал друга, остановившегося в дверном проеме. — Не думаешь, что это ловушка?       — В смысле?       — Семерых одним ударом. Как в сказке, — Витя для убедительности хлопнул ладонью по столу.       — Воевать с Саней? — Фил нахмурился. — Дед ведь не идиот. Ты же сам говорил.       — Не идиот. Но в нашей неприкосновенности я уже что-то сомневаюсь.       — Не нагнетай, Пчёл.       — Как скажешь.       Валера скрылся за дверью ванной комнаты, и Пчёлкин, подкуривший последнюю сигарету из пачки, не увидел, как смятение сковало карие глаза толстенной коркой льда.

***

      Вечером пятницы офис «Курс-Инвеста» казался безлюдной пустыней. Обычно по коридорам шастал Хлебников с парой-тройкой финансовых советников, а у Саши в кабинете заседали какие-то важные люди. Но сегодня было тихо, словно пару минут назад прогремел ядерный взрыв и всех смело ударной волной.       Тома робко переминалась с ноги на ногу в приемной. Люды на месте нет. Дверь в кабинет Белова закрыта. Из места, где вечно гоготали черепашки-ниндзя, не доносилось ни единого звука.       Плохие воспоминания страхом начали подкатывать к горлу, фигуры фантомами замелькали перед глазами. Девушка снова слышала и видела тот страшный день, буквально кожей ощущала свой ужас. Вот Космос ведет ее по коридору, а она безостановочно рыдает на его груди. Витя идет следом, что-то кричит в трубку, и в голосе его, вечно спокойном и даже наглом, такая паника и беспомощность, что мурашки бегут по спине.       — Тома!       Нежный голос Людмилы вывел будущую Филатову из паралича. Блондинка спешной, но оттого не менее изящной походкой процокала на шпильках к своему месту и поприветствовала посетительницу радостной улыбкой.       — Ты к Александру Николаевичу?       — Не совсем, — Тамара смущенно улыбнулась. — Я к тебе. С большой-большой просьбой.       — Что-то случилось? — лицо Люды вмиг приняло обеспокоенное выражение. Нервная, однако, жизнь у девушек бригадиров, раз уж их так легко вывести из состояния покоя. Особенно у миловидной секретарши, которая много чего повидала за годы работы на Лапшина и Белова.       — Я по хорошему поводу, — Тамара взялась за ладошки сероглазой красавицы. — Мне нужна помощь знатока модных дел.       Людочка пробежалась оценивающим взглядом по фигурке Ланской.       — Ты наконец-то решила сменить гардероб? Давно пора! Сколько можно носить эти дурацкие балахоны?       — Вообще-то не решила.       Почти-Холмогорова прикусила губку, подкрашенную ярко-красной помадой, хотя следовало бы прикусить язык. Тома обиду не затаила — звонко рассмеялась, привнеся в вымерший офис немного жизни и света.       — У меня свадьба на носу, а еще ничего не готово, — призналась Ланская. — Вот я и подумала начать с главного. Но совсем ничего не понимаю в платьях. Тем более в модных.       Люда сжала пальчики Тамары и едва сдержала радостный визг: бродить по бутикам в центре Москвы стало ее любимым времяпрепровождением после встречи с Космосом. Правда, в магазинах особо не поторгуешься, как на вещевых рынках, к чему она привыкла с юношества, но тоже сойдет.       — Спасай, Люд. Не буду же я свадебное платье с Громовым выбирать.       — С кем, с кем? — блондинка нахмурила аккуратно выщипанные бровки, припоминая списки бритоголовых братков, которые ошивались под окнами «Курс-Инвеста». Такой фамилии в реестрах не значилось.       За последние полгода у Томы сложилось четкое представление, что Димка, напарник и единственный друг, стал неотъемлемой частью ее семьи, деталькой в отлаженном механизме, о существовании которой знают все. Но на самом деле, даже жених не был официально знаком с лучшим другом своей невесты.       — Однокурсник мой. Он, конечно, натура многогранная, но вряд ли разбирается в платьях.       Люда мягко улыбнулась и приобняла девушку, скромно просившую об экстренной модной помощи:       — Я с радостью, милая. Только есть одно маленькое «но», — блондинка обернулась и крикнула в служебный коридор. — Доченька! Иди к нам?       Милейшее «но», облаченное в строго розовый цвет, выбежало из кухни, держа в одной руке Барби, в другой Кена, и прижалось к мамочке.       — Это не «но», это плюс один! — улыбнулась Тома и наклонилась приобнять малышку. — Женек, привет!       — Здрасте, — синеглазая копия мамы купалась во внимании, чему была слегка смущена, но при этом несказанно рада.       В компании Макса и Скиппи из кабинета вышел Саша, разговаривая с кем-то по сотовому. Глазами он поздоровался с Ланской и потянулся к вешалке за пальто. Братки кротко кивнули.       — Еду, Кабан, еду. Хорош носом землю рыть, — сухо отрезал Белов и отключил вызов. Натянув на обеспокоенное лицо улыбку, он подошел к девушкам. — Здорово, Томка. Какими судьбами?       — Хочу украсть у тебя Люду на часик пораньше. Разрешите, гражданин начальник?       — Я час назад ее домой отпустил. Не знаю, какого фига она торчит в офисе. Еще и малую припахала. Да, Женек?       — Да! — подтвердила крошка и состроила крайне обиженное личико.       — Договоры нужно подправить, Александр Николаевич, — объяснялась Сафина, тараща глаза, прям как Космос. Вот оно, влияние любви, превращающей половинки в единое целое. — Сделка в понедельник, Хлебников уже на корвалоле!       — Вот же ж неврастеник, — поцокал Белый и хитрая, не предвещающая ничего хорошего для Васи Василича ухмылочка расползлась по щекам бригадира. — Ничего, я самолично в бутылек ему коня подмешаю.       Девушки переглянулись. Не сдержавшись, секретарша прыснула от смеха, припоминая, как Хлебников краснел перед коллегами после попоек с начальством. Под градусом рохля и невротик вытворял такие вещи, на которые даже ловелас Пчёлкин был не способен.       — Короче, Люд, имей совесть, — Белов надел пальто, чем дал безмолвное указание Максу отправляться заводить машину. — Погуляй с девчонками, развейся. А то космическое чудище приедет и опять обвинит меня в тирании. До понедельника чтоб я тебя тут не видел, уговор?       — Хорошо, Александр Николаевич, — девушка благодарно улыбнулась начальству и опустилась к дочурке, заглядывая в синие, словно усеянное звездочками небо, глаза. — Дочь, собирай игрушки. Выходные официально наступили.       — Ура! — Женька стремглав понеслась на кухню за остальными куклами, которые на восьмое марта преподнес ей мамин принц.       Добрый дядя Космос (а иногда «папа») выбрать одну из десятка новинок так и не смог, поэтому, недолго думая, купил разом всю коллекцию для любимой падчерицы. От слова этого парня выворачивало наизнанку, но «дочерью» называть малышку Холмогоров пока боялся.       — Томка, раз ты у меня Люду крадешь, я у тебя на денек Володьку заберу, — Саша мотнул головой в сторону Скиппи. — Марадона вас отвезет, ладно?       — Да мы и сами можем, на своих двоих. Не старушки же, — задиристо усмехнулась Тамара.       — Не. Одним не надо, — Белову было не до веселья. Взгляд выдавал волнение, и даже вымученная гримаса в стиле «все в порядке» не смогла замести следы тревоги на его лице. Как и ложь во благо. — Пробки в городе ой какие. Вечер же, пятница.       Сердце Ланской чуяло неладное. Оно готовилось спрыгнуть с высоты Тадж-Махала и разбиться вдребезги. Но Валера учил никогда не паниковать раньше времени.       — Саш? Случилось что?       — Пробки, Том, — парень хохотнул, но в звуке этом было больше огорчения, чем радости. — Пробки…       Натянув черные перчатки, Белов подмигнул растерянной девушке и в сопровождении Володи Скиппи покинул офис. Люда уже застегивала на Женьке розовую, разумеется, курточку, а Тамара продолжала смотреть вслед бригадиру, за которым будто бы шлейфом тянулось ощущение опасности и боли.       Часа через два, в третьем по счету свадебном салоне, Женька умирала от скуки, пока ее мама и невеста на выданье нахаживали километры вокруг бесконечных вешалок с платьями. Своим зорким глазом Людочка выбрала пять лучших нарядов и отправила Тому в примерочную.       Первое платье, как и положено, оказалось комом переведенной зря ткани, сущим кошмаром. Оно слишком обтягивало бедра и практически оголяло грудь. Тамара постеснялась показываться в таком виде при ребенке, поэтому ожидала оглашение модного приговора в тесной примерочной.       — Больше подходит для брачной ночи, — Люда усмехнулась в кулачок, искренне удивляясь, как зоркий глаз впервые подвел хозяйку. — Пробуй это.       Свести с ума мужскую половину свадебного торжества в планы Ланской не входило, но второй наряд даже бабули с подъездной лавочки посчитали бы скучным.       — Я викторианская эпоха на ножках, — раздалось из примерочной.       — Все так плохо? — настороженно уточнила блондинка, начиная сомневаться в своем прирожденном чувстве стиля.       Хихикая и глупо пританцовывая, Тамара продефилировала в каком-то подобии платья для чванливой английской леди, сошедшей со страниц Чарльза Диккенса или сестер Бронте. Рюши, люрекс, сотни метров кружева и, вишенка на торте, кринолин делали из молодой девушки леди бальзаковского возраста, для которой бал — последний шанс в жизни. Ещё и на ногах Золушки из девяностых были не хрустальные туфельки, а найковские кеды.       — М-да. Похоронное бюро «Улыбка», — Людочка задумчиво почесала острый подбородок, пока Женька хохотала на весь салон при виде дурачащейся тети Томы. — Надевай третье, а я пройдусь еще разок. Наверное, глаз замылился от разнообразия, так бывает. Но теперь-то я точно найду то самое.       — Может, ну это все? — Тома состроила мученическое лицо, представляя, как долго придется снимать тряпье, от которого зачесалась спина. — Валера был не против пожениться в джинсах.       — Только через мой труп! Свадьба — это великое торжество и таинство. Все должно быть по правилам. Спрячься с глаз моих, злостная нарушительница традиций! — Люда резким движением задернула занавеску в примерочную, не давая Ланской пути отхода, и бесстыдно показала хихикающей дочери язык.       Модная блондинка, привыкшая исполнять поручения с блестящим профессионализмом, теперь воспринимала поиски свадебного платья не как развлечение, а как вызов судьбы, настоящее испытание вкуса. Люда во что бы то ни стало найдет лучшее! Зря она, что ли, каждый месяц тратилась с получки на новый выпуск «Бурды»?       Как только Тома расправилась с бело-желтой ветошью, чудом попавшей на полки свадебного салона, в примерочную ворвалась рука, держащая вешалку с платьем.       — Примерь без очереди, — голос Людочки не терпел отлагательств или споров. — Это оно. Я уверена.       Под таким натиском сдался бы любой. Но на сей раз стилист-самоучка, кажется, не прогадала.       Тома вышла в зал в ослепительно-белом платье. Крой выгодно подчеркивал все достоинства фигуры, а юбка, плавно расширяющая книзу, превращала девушку в хрупкую, утонченную принцессу. Прозрачный лиф был расшит фактурной цветочной вышивкой, а также усеян переливающимися на свету кристалликами. Открытую спинку платья украшала дорожка сверкающих жемчужных пуговиц.       — Мамочка! — крошка Женя приложила пухленькие ручки к щечкам. — Какая тетя Тома красивая!       — Как принцесса?       — Лучше!       Люда радостно захлопала в ладоши. Победа! Платье было идеальнее, чем все самое идеальное на свете.       — Покружись, милая! — ласково попросила Сафина, любуясь очарованием подруги.       Тома, наверное, впервые так искренне и открыто наслаждающаяся собой, повиновалась, и юбка элегантным, захватывающим дух движением вторила ей. Девушка напоминала распускающийся бутон белой розы, невинной и такой манящей своей благородной чистотой.       — Я не знаю, как тебя благодарить! — счастливая невеста бросилась на блондинку с объятиями. Улыбка Ланской сияла, точно жемчужинки с ее платья. — Ты правда скорая модная помощь.       — Я фея-крестная, которая обещает раздобыть для тебя самые красивые во всем королевстве туфельки, — Люда улыбалась так ярко, будто сама шла под венец.       — Если ты смогла такое лесное чудище нарядить принцессой, — Тома крутилась перед зеркалом, любуясь своим отражением, — боюсь представить, какой красавицей ты будешь на вашей свадьбе с Космосом.       В словах Ланской не было абсолютно ничего такого, что могло бы расстроить или обидеть. Но уголки аккуратных губ Людочки метнулись камнем вниз, а серые глаза налились дождем, как грозовая туча. Счастливой почти-Холмогорова более не казалась.       — Я что-то не то сказала? — Тамара, смущенная, мысленно обвиняющая свой длинный язык во всех прегрешениях, заметила поменявшееся настроение подруги.       — Всё в порядке.       Ланская, как никто другой, знала, что эта безобидная фраза является самыми страшными словами на свете — за ними скрываются тяжелые мысли и терзающие душу переживания.       Люда присела на диванчик, на котором в компании любимых Барби, Терезы и Кристи расположилась Женька, и погладила дочурку по светлой голове.       — Просто у меня не было свадьбы, — не отрывая глаз от дочери, призналась блондинка. — Да и кажется порой, что никогда не будет.       Девушка попыталась изобразить улыбку, да только получилась она такой страдальческой, подрагивающей, будто сопровождалась мучениями и дикой болью.       — Что ты такое говоришь? — Тома принялась утешать подругу и накрыла рукой ее плечико. — Все это глупости!       Блондинка, на чувства и даже присутствие которой особо никто не обращал должного внимания, резко встала с дивана. За годы, проведенные в «Курс-Инвесте», хрупкая секретарша воспитала в себе стальной характер, научилась отрицать нерешаемость проблем и собственную беспомощность. Мужской коллектив подарил ей не только миллион похабных комплиментов, но и внутренний стержень.       — Надо выбрать туфли, — Люда пожалела о проявленной слабости и попыталась сделать вид, будто ничего не было. — Я видела на витрине симпатичные лодочки. Пойду узнаю, есть ли твой размер.       Проводив взглядом удаляющуюся фигуру секретарши, Тома обратилась к ее маленькой копии:       — Женек, будь здесь и никуда не уходи, ладно? Мы сейчас придем.       — Да, капитан мой, капитан! — пропищала малышка и неумело отсалютовала ладошкой.       Ланская улыбнулась: Космос частенько вспоминал истории из детства, а его любимые дедушки, полковник и капитан, были чуть ли не главными действующими лицами. Да и фраза эта, капитанская, в рассказах повторялась вновь и вновь. Трогательно осознавать, что двухметровый Холмогоров проводит так много времени с малюткой и делится с ней самым сокровенным — воспоминаниями.       Сафина-старшая наивно предполагала, что ретироваться от неприятного разговора получилось, однако ее сапоги на острой шпильке слегка уступали кроссовкам Тамары в мобильности. Ланская нагнала ее в два счета и подхватила под локоток:       — Я так просто не отлипну. Можешь спросить Пчёлкина, он подтвердит.       Люда усмехнулась и утерла подушечками мизинцев слезки в уголках глаз.       — Тушь не размазала?       — Ты безупречна. Как и всегда, — Тамара игриво подмигнула красавице.       — Скажешь тоже, — Люда скромно отмахнулась, но довольная улыбка все-таки обосновалась на ее припудренных щечках.       Пальчики секретарши бродили по ремешку белых босоножек, но мысли ее были сосредоточенны отнюдь не на длине каблучка. Немой вопрос повис в воздухе и ответить на него было жизненно необходимо. Жить загадками ни Люда, ни Тамара не хотели — тайн и так было предостаточно. Глубоко вздохнув, словно собрав волю в кулак, Сафина заговорила:       — С отцом Женьки у нас были сложные отношения. Если выражаться словами его мамаши, — девушка поглядела из-за плеча на скучающих консультанток салона и снизила голос до шепота, — залетела я. Еще в школе.       Люда спрятала глаза. Будто боялась, что Тома опрокинет на нее бочку липкого, как деготь, осуждения. Глупенькая.       — Не представляешь, каково это — идти по школьному коридору с пузом. Ты носишь малышку под сердцем, а тебе вслед прилетает «шлюха».       — А он что?       Люда хмыкнула, горько, разочарованно, и поставила туфли обратно на витрину:       — А он в это время сидел в соседнем классе и строил глазки другим наивным дурочкам. Вот тебе и первая любовь, Томка. Вот как бывает.       Ланская поймала на себе неприятный, колкий взгляд кассирши. Невеста совсем позабыла, что разгуливает по салону, как городская сумасшедшая, в кроссовках и свадебном платье — так ладно оно село, будто вторая кожа. Она обезоруживающе улыбнулась консультанткам, что делу, если честно, вообще не помогло, и вернулась к истории Сафиной:       — Он хоть как-то участвовал в жизни Женьки?       — Нет, абсолютно нет. Мы наскоро расписались. В джинсах и майках, — девушка осуждающе вытаращила глазки на Ланскую, которая совсем недавно хотела поступить аналогично, — и то, только потому что маменька его беспокоилась, как бы сыночку не упекли за растление.       — Жалко, не упекли.       — Да ладно, — почти в манере Космоса отмахнулась блондинка. — Прожили мы в «счастливом» браке месяца три. Он у своих родителей, я у своих. На выписку из роддома этот упырь даже не явился, представляешь? Видите ли, пляжный сезон открывал. Не до Женьки было.       Личность мерзавца складывалась по фрагментику в жуткий портрет. Каждый его поступок вызывал в душе Фурии отчаянное желание скормить ублюдка пираньям. Впервые ее внутренний адвокат дремал беспробудным сном, а прокурор требовал от вселенского судьи жесточайшей меры пресечения.       — Пока я рыдала крокодильими слезами и настирывала пеленки, муженек мой зажигал на дискотеках с другими малолетками. Так что развелись мы, как и поженились — в джинсах и майках, — закончив рассказ, Люда отчего-то улыбнулась. Наверное, ей стало легче, лучше. — Вот такая печальная история любви, Томка. Не все Ромео любят Джульетт до крышки гроба.       Лицо девушки, настрадавшейся в свои молодые годы сполна, не желало и не нуждалось в жалости или лестных словах. Оно выражало облегчение, ведь история эта тяжким грузом, железным якорем висела на шее так много лет.       — Может, оно и к лучшему. Тебя от этого урода сам Бог отвел и в качестве компенсации послал Космоса, — Тамаре отчаянно хотелось расшевелить, отвлечь подругу от печальных воспоминаний, но упоминанием Холмогорова она словно вызвала новую волну тяжелых размышлений. — Люд?       — Я его боюсь, — тихим, странным голосом, каким только признаются в самых потаенных страхах, ответила блондинка.       — Кого, Космоса?! — Ланская почти вскрикнула, будто с нее кожу содрали, чем вызвала очередную порцию внимания к своей нестандартной персоне. — Да он же пылинки с тебя сдувать готов.       — Я боюсь того, в чем он варится, — Люда заглянула в зону с примерочными, где Женька совершенно по-свойски разлеглась на кожаном диване, заключив в объятия любимых кукол. — Понимаешь, когда у тебя есть ребенок, ты начинаешь смотреть на жизнь иначе. Все предстает в новом свете, розовые очки разбиваются. И, как правило, стеклами внутрь.       Затаившийся в душе адвокат проснулся, встрепенулся, словно с клетки говорливого попугая стянули темную ткань. Тома хотела засыпать подругу кучей фактов о том, какой Космос Холмогоров — распрекрасный человек, но буквально на первом же слове запнулась.       Космос, Витя, Саша и… и даже Валера — все они представляют угрозу, опасность для тех, кого любят. Примерно год назад Ланской «посчастливилось» убедиться в этом лично.       Белое платье на долю секунды показалось рыболовной сетью, в которую угодила любопытная Русалочка. Такая глупая и наивная, мечтающая о жизни иной.       — У меня каждый раз плохое предчувствие, когда за Космосом закрывается дверь. Как будто на фронт его отправляю, — продолжила Люда. — А если однажды он не вернется? Что тогда?       От обжигающей ткани свадебного платья хотелось разодрать кожу. Она свербила и чесалась, будто Тому отхлестали крапивой.       — Я не переживу, если с ним что-то случится, — выдохнула одними губами блондинка. — Рядом лягу и погибну. От тоски.       Тома почему-то вспомнила все те детские сказки, которые папа читал ей перед сном, про принца и принцессу, что умерли в один день. Озноб колючими льдинками пробежался по телу.       — Уважаемые, — протяжным, противным голосом обратилась к посетительницам кассирша. — Мы закрываемся через пятнадцать минут. Брать что-то будете или как?       Неприязнь, образовавшаяся к платью за считанные минуты, велела немедленно снять его и забыть навеки. Но поступить так было бы совсем бесчеловечно не только по отношению к Люде, потратившей добрых два часа на кропотливые поиски, но и к консультанткам, в салоне которых девушки находились так долго.       Эйфории, счастья или хотя бы радости от покупки Тома уже не испытывала. Добравшись до дома, она швырнула пакет с убранством под кровать и проревела в подушку всю ночь.       Будущая Филатова наконец поняла, о чем предупреждала ее Оля Белова. Пташка, так рьяно мечтающая о свободе и большой любви, на самом деле лишь переселяется из одной клетки в другую, попросторнее. К тому же теперь вокруг клетки будет бродить наглый, голодный котяра с острыми, как нож, клыками. И имя ему — смертельная опасность.