Дети подземелья

      июнь 1992-го…

      Жизнь северной окраины столицы, Алтуфьево, ничем не отличалась от жизни в Западном Бирюлево. Словно густой сосновый бор, ввысь тянулись похожие друг на друга панельные многоэтажки, а улицы были полны скучающими без бутылки маргиналами. Спальные районы, наверное, оттого и зовутся спальными, что люди приходят домой только переночевать. Они спят, потому что устали работать, а работают, чтобы оплатить то место, где спят. Бесконечный замкнутый круг.       Помимо трудяг в бетонных декорациях Алтуфьево жили и те, кто мечтал о легкой наживе. Лихие времена и безнадежные настроения, витающие в воздухе, вынуждали молодежь разбойничать на улицах родного города. Подростки нападали на пожилых соседей, которые когда-то умилялись их невинными мордашками, и забывали все человеческое, что было дано от природы. Некогда мальчишки, а теперь кровожадные нелюди избивали стариков до полусмерти, чтобы отобрать последние гроши.       Так и живет Алтуфьево. Как город-призрак, в котором орудуют бездушные монстры.       В одной из высоток, свечке-шестнадцатиэтажке, располагающейся неподалеку от мертвого комбината, происходило очередное преступление: парочка рецидивистов посмела посягнуть на казенное имущество.       — Громов, вот скажи на милость, почему я вечно соглашаюсь на твои авантюры?       Прижимая к груди рюкзак сообщника, Тамара с опаской поглядывала вниз, сквозь перила лестничных пролетов. Девушка ожидала, что с минуты на минуту на шестнадцатый этаж ворвутся злые, как сторожевые овчарки, бабушки и погонят незваных гостей погаными метлами. Второй рецидивист, воюющий с замком на двери лифтовой, выглянул из-под кирпичной балки:       — Все потому, что я лапочка, — для убедительности Дима похлопал пушистыми ресницами, точно жгучая кокетка, и вернулся к делу. — Ни одна женщина передо мной не устоит.       — Пф, рассказывай. У тебя их было-то… По пальцам одной руки можно пересчитать.       — Всяко больше, чем у тебя! — зажимая в зубах отвертку, отозвался горе-Донжуан.       — Не факт.       Из-под балки снова показалось небритое лицо, тронутое удивлением и сальной ухмылочкой:       — Чего?.. Ланская, я ж сегодня не усну.       — Дурак!       Всячески скрывая улыбку, Тома стукнула напарника кулачком. Однако заткнуть Громова не так-то просто.       — Я, может, и дурак, — заговорщическим тоном продолжил парень, копаясь в замочной скважине, — но зачётку из учительской не крал.       — Что?! — искры возмущения посыпались из зеленых глаз. Кулачок снова был задействован, но уже с большей амплитудой. — Я же с твоей подачи. Для тебя, свинтус неблагодарный!       — Хорош меня дубасить! И вообще, согласись, Капитошка мне тогда незачет незаслуженно впендюрила?       — Ты заснул на семинаре.       — У каждого свои недостатки! — Громов развел руками и, кто бы сомневался, выронил инструменты, которые с предательским грохотом покатились по ступенькам.       Будто два нашкодивших сурка, которых поймали с поличным при попытке своровать из фермерского амбара полугодовалый запас овощей, юные рецидивисты застыли на месте. Но, вроде, никто из жильцов не отреагировал на шум должным образом.       — Отец меня убьет, — прошептала Тома. Мысленно она наблюдала, как их с напарником, конечно же в карикатурной полосатой робе и наручниках, ведут на скамью подсудимых. — Представить не могла, что однажды ему придется забирать меня из каталажки.       — Не ссы, Маруся. Сам боюся.       Ребята внимательно прислушивались к каждому звуку, пытаясь распознать приближающиеся шаги или гул милицейской сирены.       — Откуда у тебя руки растут, Громов?       — Из моего прекрасного атлетичного туловища.       — Тогда работай ими побыстрее, тормоз косорукий! — одновременно разгневанная и напуганная Фурия сверкнула глазами. — Закат пропустим.       — Не пропустим. Из окна ментовского бобика полюбуешься. Да всё, всё! — беспощадный кулачок в третий раз обрушился на многострадальное мужское плечо. — Еще и дерется… Дай сюда.       Дима забрал из рук подруги рюкзак. Среди арсенала бесчисленных отверток и отмычек он нащупал молоток.       — Видит Бог, я хотел по-хорошему.       Удар пришелся по замку и, звякнув, он отлетел в сторону.       — Вуаля! — парень победоносно распахнул дверь, за которой скрывалась заветная лесенка, ведущая на крышу. — Ловкость рук и никакого мошенничества.       Тома изогнула бровку, с недоверием наблюдая за щенячьим восторгом своего товарища. Ох уж эти мальчишки, которые и в двадцать лет, оказывается, все еще мальчишки.       — Ну что опять?       Эйфория и воодушевление, исходящие от Громова, никак не могли пробиться через защитное поле скептицизма, что возвела вокруг себя рациональная девушка.       — Если, а точнее, когда тебя закроют по 139-й, передачки я тебе носить не буду.       — Ланская, не порть триумфальное послевкусие, — пробурчал Дима, собирая со ступенек орудия совершения преступления. — Тем более тебя закроют со мной, ты ж сообщница. Так что суши весла.       На пути к свободе и прекрасному виду на город предстояло еще одно испытание — ржавый замок на крышке люка. Дима забрался по лесенке под потолок и снова взялся за отмычки.       — И этот человек собирается стать милиционером, чтобы ловить преступников, — с шутливым осуждением поцокала Тома, сложив на груди руки. Голос ее звучал, как глас совести, взявшейся за рупор. — Взламывает чердаки, принуждает красть зачётку…       — Не украсть, а одолжить. Слышь, ты вообще документы подделываешь! 327-я, до двух лет, — будущий оперативник, оказавшийся с ног до головы в паутине, повернулся к напарнице, подозрительно прищурив черные глаза. — Может, ты ещё и дипломы в переходах продаешь? Или вообще фальшивомонетчица.       — Тебе только такой диплом и светит, если не возьмешься за голову.       — Голов у меня целых две и каждая на месте. Утром проверял.       Тома с усилием подавила смешок. Ни в коем случае нельзя показывать Громову, что его пошлые шуточки порой ее веселят. Ведь потом этот двухметровый конвейер похабных изречений остановить будет невозможно.       Тем временем Дима, приложив усилия, отодвинул крышку люка и затхлый воздух каптерки разбавил свежий ветерок. Юноша ловко выбрался на крышу и пригласительным жестом протянул подруге ладонь.       — Погнали, напарник?       Тамара сомневалась в успешности данного мероприятия с самого начала. С той самой минуты, когда на паре юридической этики почти захрапевшего Громова вдруг озарило божественное наваждение. Он прильнул к тетради соседки по парте и своим угловатым почерком оставил на полях соблазнительное: «Ланская, хочешь небо обнять?»       И она согласилась. Всегда соглашалась, но никогда не понимала, почему.       — А вдруг нас здесь закроют? — девушка обеспокоенно вглядывалась в темноту подъезда, будто слышала чьи-то шаги.       — Ты издеваешься? — Дима захлопал округлившимися глазами. — Я все пальцы ободрал, смотри! А мне ими еще такое вытворять, о чем тебе лучше даже не знать.       — Ты отвратителен, — Тома покачала головой, закусив щечки, чтобы ухмылка не выдала ее игривый настрой.       — А ты трусиха. Вырубай пай-девочку и просто расслабься.       Юноша опустил ладонь ниже и улыбнулся так мягко и успокаивающе, как делал папа, когда малышка Тома рыдала у него на руках. Одноклассники дразнили, не принимали, отвергали странную, нелюдимую девочку. Ей было очень одиноко и безумно хотелось дружить. Но это искусство, в отличие от школьных дисциплин, познать с помощью конспектов, увы, невозможно. Кто бы мог подумать, что именно Громов, разгильдяй, лентяй и троечник, сможет мастерски обучить Тамару сложнейшему ремеслу.       — Да не бойся ты. Я тут, с тобой. Ты же мне доверяешь?       Тонкие пальчики уютно уместились в мужской ладони. Вечно холодные руки Димы сейчас источали буквально обжигающее тепло, держали крепко, надежно, уверяя, что в любой ситуации, даже в самой тяжелой и безвыходной, он всегда будет рядом.       Ребят встречало бесконечное небо, разукрашенное алыми и золотисто-оранжевыми оттенками. Пушистые розовые облака тянулись по горизонту, подсвечиваемые огненным шаром. Игривый ветерок и последние лучики солнца приятно ласкали лицо.       — Не крыши Петербурга, конечно, но тоже недурно, — скромно улыбнулся Громов и деловитой походкой прошелся по крыше, словно по своим владениям. — Живописец сегодня в ударе, скажи?       — Здесь сказочно красиво!       Девушка, очарованная, восторженная, любовалась закатом, плескалась в его лучах. Локоны развевал непоседа-ветер, глаза слезились на солнце, но это нисколько не мешало созерцать завораживающее дух светопреставление. Томе казалось, что она находится на песчаном берегу и чувствует на коже трепетное прикосновение морского бриза. Дома, дороги, машины — суетливый город, который там, внизу, был крохотным и неважным, песчинкой на дне бесконечного океана. А здесь, наверху, творилась сама жизнь — безграничный простор и свобода.       — Красное солнце сгорает дотла, день догорает с ним… — басил Громов в манере Цоя, расстилая и устраиваясь поудобнее на пледе. — Падай рядом, напарник. Вид отсюда — бомба!       Тамара выудила из рюкзака баночку пива для сообщника, для себя баночку «пепси» и направилась к импровизированному привалу.       — Стесняюсь спросить, сколько девчонок ты заманил в это логово.       — Ты первая, Ланская. Поздравляю.       Друзья стукнулись банками, представляя, что пьют изысканное вино из хрустальных фужеров на смотровой площадке Эйфелевой башни. Тома поймала себя на мысли, что вид на Алтуфьево ничем не хуже Елисейских полей. Ведь главное не где, а с кем ты готов разделить свое счастье.       Девушка легла на спину и прикрыла глаза, подставляя личико солнцу. Ветер ласкал щечки, шептал нежности на ухо. Ласточки проносились мимо, рассказывая друг дружке городские сплетни, что подслушали за день от горожан. Благодать сладким медом разливалась по душе, Тома совсем позабыла о тревожности и дурных мыслях.       — Как же здесь хорошо… — выдохнула Ланская, смакуя будто бы иной воздух, чистый, не засоренный фабричными выхлопами. — Как ты узнал про это место? Дим, аллё? Уснул, что ли?       Громов не уснул. Он сидел, прислонившись спиной к парапету, рассматривая банку пива каким-то странным, помертвевшим взглядом. Задумчивым, совершенно безнадежным.       — Ты чего?       — Мы здесь с Лёхой часто бывали. В Рязани, а особенно в деревне, ночное небо всегда чистое, всё звездами усеяно. Помню, мамка уснет, а мы на цыпочках на улицу. Развалимся прям на траве и лежим на небо смотрим, болтаем о том о сем. Вот и сюда приходили на звезды полюбоваться, — Дима выдержал мучительную паузу, будто пытался проглотить комок, подступивший к горлу. — Все бы отдал, лишь бы с братом пивка еще раз бахнуть.       Громов взглянул на подругу и попытался улыбнуться краешком губ. Выглядело это так же неправдоподобно, как истерзанный труп, накрытый праздничной скатертью.       Крыша шестнадцатиэтажки стала сакральным местом для Димы. Местом, где оживают картинки, где явственно звучат голоса. Где, как в стариной шкатулке, хранится память о его старшем брате.       Томе безумно хотелось ему помочь. Обнять, успокоить, освободить от той боли, что друг молча проживает каждый день. Но способны ли слова залатать израненную душу? Наверное, нет. Ведь даже время не лечит.       Девушка склонила голову на мужское плечо и нежно погладила вновь холодные пальцы, вцепившиеся в жестяную банку. На секунду они дрогнули и чуть расслабились, но не осмелились проявить ласку в ответ.       Тоскливое настроение всегда заразительно, словно грусть передается воздушно-капельным путем, как вирус. Даже пурпурное небо помрачнело и стало приобретать темные, сумеречные оттенки.       Тамаре вспомнился задорный смех Влада Зимовцева, его хамоватая ухмылочка, огромные с блюдце глаза. Хотя, признаться, не было и дня, чтобы образ Салаги и воспоминания о нем не приходили в голову. Как-то раз он даже приснился, веселый такой, улыбчивый. Беззаботный и совершенно счастливый, он разъезжал на мотоцикле, который подарил ему Валера буквально за несколько дней до смерти. Влад проехал мимо Томы и, обернувшись, будто бы на прощание крикнул: «Шефу привет передавай». Через мгновение силуэт его растворился в закате, в таком же малиново-огненном, как и сегодня.       Тома в тот день проснулась в слезах. Они безостановочным потоком лились по щекам, но впервые за долгое время, на душе было так легко, словно кто-то сжалился и наконец подарил облегчение. Как будто разжался кулак и пальцы наконец перестало сводить мучительной судорогой. Салага ее снова спас, на сей раз от самой себя.       Ланская никогда не верила в Бога или потусторонние силы, но все равно надеялась, что где бы сейчас Влад ни был, ему там хорошо.       Под куполом безграничного неба, на котором медленно зажигались звездочки, сидели двое травмированных, переживших страшное горе людей. Каждый был погружен в свои мысли и страдания, каждый пытался найти выход из мертвецки холодных чертогов разума.       — Мамка все Лёхины статьи собирала. Тетрадку специальную завела, вырезки из газет вклеивала. Трудно ей сейчас… — Громов тяжело вздохнул и отставил банку пива на парапет. — Лёха же всегда был нормальным сыном. Ответственным, надежным, взрослым не по годам. А я придурком рос, дебилом вырос. Вечно дрался, в передряги попадал. Брата я считал супергероем, который всегда на выручку придет и все разрулит.       Не хотелось сотрясать воздух банальными фразами. Но такие откровения, совершенно не свойственные Диме, который привык хранить собственные чувства закопанными где-то на уровне ядра Земли, требуют диалога.       — Скучаешь?       — Очень.       — Значит, он не умер. Он будет жить до тех пор, пока жива о нем твоя память. Те, кого мы любим, бессмертны. Я это точно знаю.       Фигура Фила пропала из виду. Сотрудники аэропорта захлопнули дверь в коридор, самолет готовился к взлету. Бригадиры, ребята и Влад с Томой подошли поближе к панорамным окнам.       — Слышь, Томка? — обратился к девушке Влад, печальным взглядом провожая начальника в полет. — Шеф мне как-то сказал фразу одну. До сих пор не понимаю, что он имел в виду.       — Какую?       — «Если души не умирают, значит прощаться — отрицать разлуку». Че по чем вообще?       Тамара усмехнулась. Оказывается, болтливый любимец Валеры не просто пустомеля, а способен, ну или хотя бы проявляет интерес к философии и глубоким мыслям.       — По-моему, она слегка корявая. Если душа вечна, она будет вновь и вновь воплощаться, чтобы набраться опыта. Будет проживать жизнь здесь, ну или в другой мыслеформе, в другом месте, в другом виде.       — Так…       — А есть еще и родственные души. Которые связаны и будут обязательно находить друг друга. Дожидаться, если нужно. Так вот разлука — это временное обстоятельство. Однажды они обязательно снова встретятся. Так что прощаться — бессмысленно с точки зрения вечности. Как думаешь?       Конечно, бессмысленно. И, конечно, однажды обязательно встретятся.       Девушка не сводила глаз с Зимовцева. Он прижимал ладонью кровоточащую рану, но улыбался Тамаре самой милой и спокойной улыбкой. Кровавый след с ее щек смывали слезы.       — Мать, ну мы ж договаривались, что хныкать не будешь. Ну ты че? — Влад подмигнул и с его ресниц сорвалась слеза. — Все нормально будет! Давай иди.       — Ты же вернешься?       — Да. И тортик вам с Шефом принесу. Чапай давай…       Солнце спряталось за горизонт. Закат полыхнул последними лучами и небо накрыла сине-фиолетовая тень. Тома смахнула слезинки с щек и чуть сильнее сжала пальцы друга. И товарищ по несчастью наконец ответил ей тем же.       — Знаешь, я только в том году поняла, почему люди верят в Бога. С верой во что-то большее жить как будто легче. И умирать не так страшно.       — Да нет никакого «большего». Там темно и пусто. Вечное ничего.       — Седовласого старика, парящего на облачке, может, и нет. Но мы определенно приходим в этот мир не просто так. И не исчезаем бесследно. Я знаю, что мы нечто большее, чем бесцельно существующее тело. Не может так быть.       — После смерти Лёхи я понял только одно, — Дима устремил на подругу пронзительный взгляд. — Надо чаще говорить людям, как сильно ты ими дорожишь. «Потом» может не случиться, а «большее» так и не настать. Времени всегда мало. Так что… я очень рад, что ты есть в моей жизни.       Медленно опускающаяся на город ночь была не в силах скрыть волнение на лице Громова. И его глаза, в черном космосе которых сверкали собственные звезды. Когда-то они отливали холодом и презрением, были далеки, практически не достижимы. А теперь казались самыми родными на свете, словно Димка всегда был рядом, таким добрым и заботливым. Как старший брат, о котором Тома мечтала всю свою жизнь.       — А теперь я, пожалуй, пойду сигану с крыши. От стыда.       Девушка засмеялась, уткнувшись лбом в его плечо.       — Я тоже очень рада, что ты у меня есть. Поэтому не смей никуда прыгать.       — Я же отвратителен, Ланская! — Дима легонечко оттолкнул подругу и поднялся с пледа, утаскивая за собой хохотушку, что вцепилась в его руку. — Мерзопакость редкостная, с твоих слов.       — Временами да.       — Грубиян, эгоист, похабник, матерщинник. И это только до обеда я сегодня выслушал!       — Все правильно.       — Неблагодарный мудак еще, помнится.       — Не без этого. Но ты все равно хороший. Практически ангел во плоти.       В холоде мерцающих звезд было так тепло, словно ребят согревали лучи солнца. Они дурачились, смеялись, носились друг за другом, как малые дети, которым абсолютно все равно на то, что могли подумать окружающие. Правда, подглядеть за сумасшедшей парочкой могли лишь птицы да летучие мыши, порхающие на уровне шестнадцатиэтажного здания.       — Поверить не могу, что мы переходим на третий курс, — вернувшись на уютный плед, Тамара обняла себя руками, ведь ветер становился все прохладнее. — Вроде, только вчера вступительные сдавали, да?       — Ты не обобщай, дорогуша. Северов костьми ляжет, но завалит меня на экзамене.       — Хороший повод наконец заглянуть в конспекты.       — Для тебя, может, и да, зубрила. А я привык импровизировать, — Громов улегся рядом и взял с парапета банку пива. — Ничего, прорвемся. Сдам как-нибудь.       — Если только с Божьей помощью.       — Тебя что, эти покусали? Свидетели Иеговы?       — А на что ты еще рассчитываешь? Если ты реально планируешь стать оперативником, ты должен привыкать к стандартам и дисциплине.       — Такая ты смешная, Ланская. Покажи мне хоть одного мента, который следует уставу.       — Может, потому у нас и творится беззаконие? О каком правосудии вообще может идти речь, если даже представители власти пренебрегают правилами.       — Да нет никакого правосудия! Стухла система, сгнила давно, — вспыхнул Дима. — Такие, как я, жизнью рискуют и ублюдков ловят, а потом такие, как ты, за бабки их защищают. Это не аморально, по-твоему?       — Ну, спасибо, Громов.       — У меня не будет времени заниматься бесполезной чушью и по канону рапорты оформлять. Пока я все бумажки соберу, кто-нибудь обязательно пострадает. Поэтому пусть Северов поцелует меня в задницу и идет нахрен со своей дисциплиной.       Пламенная речь подошла к концу. Громов схватился за спасительную пачку сигарет. Ноздри его еще какое-то время гневно раздувались, а нахмуренные брови рассекали лоб, словно молнии грозовое небо. Все, что касалось правосудия, вызывало в нем строго негативные эмоции. После смерти брата, столкнувшись с коррумпированной системой, Дима совершенно перестал верить в справедливость.       — Прости, — буркнул парень и, затушив сигарету о парапет, отправил ее в долгое путешествие до асфальта, как сгорающую в атмосфере комету. — Психанул.       — Все нормально. Я тебя понимаю.       — Только давай без твоих адвокатских штучек, ладно? Психологических уловок, метода активного слушанья и всей этой херни. Я тебе не подопытный кролик.       — Конечно, нет, — подозрительно сговорчивая девушка протянула товарищу примирительную баночку пива и хитро ухмыльнулась. — Кролики-то белые и пушистые, а еще редко заражаются бешенством.       Обезоруживающая наглость заставила Громова в голос усмехнуться. Он стукнул банкой пива по баночке «пепси», что держала в руках Тома, и поднял напиток над головой, как бокал игристого перед тостом:       — Твое здоровье, Ланская.       Красавица-луна освещала Москву. В ее лучах Алтуфьево еще больше напоминало вымерший город и будто купалось в таинственной дымке. Ветер бродил по макушкам деревьев, летучие мыши сновали под козырьками крыш.       Ребята засобирались домой. Георгий Иванович не позволял дочери задерживаться допоздна и чхать он хотел, что со дня на день его маленькая девочка станет женой и хранительницей чужого очага. Правило неизменно: в девять-тридцать, как штык, дома. Максимум в десять, но с часовой лекцией о кровожадных маньяках и убийцах, слоняющихся по улицам.       Путь к метро юные рецидивисты провели в молчании. Лишь Громов ворчал, как старый дед, потому что дважды прищемил палец, пока заметал следы преступления и приводил каптерку в первозданный вид.       — Дим?       — М?       — Ты же придешь на свадьбу?       — А у меня есть выбор?       — Разумеется, нет.       — Значит, приду. Познакомлюсь наконец с твоим хахалем.       — Не называй его так.              — Как скажешь.       Приближающаяся дата свадьбы, если честно, все больше и больше колыхала в груди тревожные струнки. Тома ни в коем случае не передумала, не разлюбила, но особенное волнение било тревогу.       Валера вернулся из Петербурга другим, отрицать это невозможно. Стал замкнутым, холодным, словно снова закрыл душу на засов. Тома несколько раз порывалась поговорить, выяснить, что произошло, но попытки успехом не увенчались. Она могла только догадываться, что в культурной столице случилось нечто нехорошее, в чем, к сожалению, Валера боится ей признаться.       Неужели он до сих пор не доверяет собственной невесте? Эта мысль сводила с ума и ранила сердце. Готова ли Тамара назвать мужем человека, который прячет от нее скелеты в шкафу? Валера хранил тайны внутри себя так бережно, как саркофаг тело усопшего фараона.       Друзья брели по бесчисленным ступенькам метрополитена. Недавно открытая станция, к слову, уже нуждалась в капитальном ремонте. Стены были исписанны граффити и нелицеприятными фразами, пол загрязнен бычками и мусором. Знакомые всем урбанистические пейзажи.       — Мы после экзаменов до сентября не увидимся? — пробасил плетущийся сзади Громов.       — Почему это? Ты куда-то уезжаешь?       — Нет. Ну как, к мамке, может, смотаюсь на недельку, — Дима говорил чуть громче, в тоннеле громыхали рельсы. — Я думал, ты будешь занята своей крутой семейной жизнью и все такое.       — Ты вообще-то тоже часть моей жизни. Мне казалось, нас не только учеба связывает.       — Не только, — тихо буркнул Дима, но шум приближающегося вагона метро не помешал Томе почувствовать в мужском голосе довольные нотки.

***

      В отличие от спальных районов центр столицы ежедневно гудел миллионами звуков. Восторженные туристы и не менее радостные москвичи гуляли по улочкам, наслаждаясь красотами мегаполиса. Цвели клумбы, шумели фонтаны. Арбат и Охотный ряд встречали горожан торжественным весельем даже в самый обычный будний день.       Тома, как скучающее привидение в толпе живых людей, слонялась по этажам центрального универсама в поиске подарка для одного очень хорошего человека.       Уже которую неделю Люда была сама не своя. Натягивала кривую, вымученную улыбку и старательно прятала красные глаза, делая вид, что устала от работы за компьютером. Хотелось порадовать ее, поднять настроение, а заодно отблагодарить за бескорыстную помощь.       Ступни уже опухли от длительной прогулки по торговым рядам, но все же вывели Тамару в косметический отдел, главная витрина которого манила богатым выбором французской парфюмерии. От Людочки всегда пахло чем-то вкусным. Тонким, изысканным, словно рядом благоухали кусты жасмина или нежнейшая сакура из японского сада. А, значит, подарок в виде флакончика хороших духов, подумала Ланская, непременно поднимет загрустившей блондинке настроение.       Тамара заприметила на стенде красивый бутылек, напоминающий силуэт женского лица. Пухлые губки и аккуратный нос, выполненные из стекла, были похожи на черты Сафиной и Тома посчитала это знаком свыше. К тому же их тщательно изучала хорошо одетая рыжеволосая девушка, а эта модница вряд ли бы снизошла до низкокачественного продукта.       Ланская поравнялась со стендом, искоса наблюдая за незнакомкой, что крутила в руках заветный пузырек. Рыжеволосая потянулась за другим флаконом и случайно задела Тамару плечом. Девушки встретились взглядами.       — Здравствуй, Тома, — дружелюбно улыбнулась супруга Саши Белова.       — Привет! — взгляд Ланской упал на фирменные пакеты в руках Оли. — Ого, улов удачный. А у меня что-то не клюет.       — Могу помочь. Например, эти духи не советую. Они, скорее, подойдут моей бабуле, — усмехнувшись, шепнула Оля и медленной походкой, манящей за собой, направилась к соседнему стенду. Тома поспешила за ней безвольным хвостиком. — Что ищешь?       — Что-нибудь для Люды. Я ее попросила помочь свадебное платье выбрать, так она всю организацию на себя взяла. Уже и с владельцами ресторана договорилась, и с музыкантами. Волшебница!       — Профессионал своего дела. Готова выполнять поручения, которые ей даже не давали. Как тебе эти? — девушка протянула Ланской крышечку от духов «Диор». — Вроде, в ее стиле.       — Я уже ничего не чувствую. У меня в носу парфюмерный завод.       — Тогда смотрим дальше, — Белова переключились на продукцию «Шанель». — Мама твоя тоже свадьбу бойкотирует? Саша говорил, отец категорически против Валеры.       — У меня нет мамы, — предвосхищая, что сейчас последует масса извинений и сочувственных фраз, Тома добавила: — Все нормально, правда.       — Прости меня, пожалуйста. Я не знала.       Ольга и впрямь выглядела так, словно искренне переживала, что случайным образом задела глубокие душевные раны. Словно понимала, как никто другой, каково это — расти без одного из родителей.       — Оль, поверь, это не тот человек, по которому я плачу каждую ночь.       Детские обиды металлической оградкой, как та, что украшала могилу Валентины Ланской, отделяли Тому от теплых чувств и скорби по матери. Она понимала, что так нельзя, что нужно уметь прощать, но день, когда мать бросила их с отцом и укатила устраивать личную жизнь с «другим дяденькой» навсегда останется в памяти, как один из худших. Мать ушла. Не объяснившись, не обняв родную дочь на прощание. «Дяденька» и переезд из страны, обернувшийся провалом, оказался ей дороже собственного ребенка.       — У меня ни мамы, ни папы, — призналась Оля, моргая влажными глазами. Она пыталась поддержать погрустневшую Ланскую, показать, что готова разделить ее личную трагедию, но оказалась в ловушке собственных переживаний. — Мне было пятнадцать, когда родители попали в аварию. Тетка с дядей больше о наследстве пеклись, чем о моих чувствах. Поэтому я переехала из Ленинграда к бабуле. Она хоть и суровая на вид, но любит меня до безумия. И я ее тоже очень люблю.       Сегодня Олю потянуло на откровенность и не сказать чтоб Тамара была против. Ей на каком-то подсознательном уровне хотелось найти с Беловой общий язык. Не потому что рыжеволосая красавица — такая же бандитская жена, участь которой — терпеть и ждать, нет. Бывает, что интуиция подсказывает, буквально подталкивает к какому-то конкретному человеку, словно вам суждено подружиться. Было в Ольге нечто такое, неуловимое и чарующее, обладающее дичайшим магнетизмом, но невозможное передать словами. Некая сила духа, воли, что манила, как свет мотылька. Она не боялась показывать свое «фи», громко, во всеуслышанье. Если у Томы эта черта до сих пор проявляется как детский протест против чрезмерно заботливого отца, то у Оли это было жестом, требующим безоговорочной свободы.       Белова до сих пор оставалась темной лошадкой и Тома все еще не понимала, как правильно вести себя в ее присутствии. На вечеринке по поводу дня рождения Пчёлкина, в офисе, Оля вела себя сдержано, как первая леди государства. Милая, кроткая, она улыбалась и веселилась, с каждым была приветлива. Зато на Новый год, в квартире на Котельнической набережной, закатила грандиозный скандал. Швыряла вилки, бросала тарелки, язвила направо и налево, пока Саша не психанул и супруги не сцепились в словесной дуэли, как кошка с собакой.       Так какая она, настоящая Оля Белова? Нежная орхидея или колючий куст дикой розы?       — Так сложилось, что мы с тобой при странных обстоятельствах познакомились, — девушка, кажется, заметила явное напряжение и растерянность со стороны Тамары. — Но не думай, пожалуйста, что я психичка или стерва конченная. Мне до сих пор очень стыдно за тот эпизод на балконе.       — Да ну, брось. С кем не бывает.       Не предполагая ничего хорошего, Тамара вышла на лоджию с такой осторожностью, будто ступала по недавно взятой коркой льда Москве-реке.       — Оль…       Белова не поворачивалась. Курила и только плечики ее содрогались в рыданиях.       — Я не железная…       — Ну все, все, — на свой страх и риск, Тома подошла поближе и погладила «я-истеричку» по спине. На удивление, ничего не стряслось. Об голову даже не разбили пепельницу, а это уже хорошо. — Что случилось? С Сашей поругались?       Ольга странно усмехнулась:       — У него появились другие увлечения. А я хожу за ним, как лунатичка по парапету, — Белова снова погрустнела и пронзительно заглянула в глаза подруги по несчастью. — А если сорвусь?..       Тот разговор и состояние зареванной Оли в канун Нового года стали первым звоночком, после которого Ланская всерьез задумалась: такой ли жизни она хотела?       — Меня против шерсти гладить — опасно для здоровья, — Оля пожала плечиками и игриво хихикнула. — Я же скорпион. Терплю долго, но потом… Цап! И все.       — А я стрелец.       — О, огонь, значит?       — Пожар!       Тома совсем не заметила, как разговор о знаках зодиака, астрологии и гороскопах, в которые она даже не верила, перерос в дискуссию о классической музыке и рок-н-ролле за чашечкой кофе. Оказывается, дипломированная скрипачка порой и дерзких Квин могла послушать, и даже на концерте Пинк Флойд в Москве была в июне 89-го. Да уж, нельзя судить о книге по обложке.       Час, два или три девушки болтали обо всем на свете: обсуждали Паганини и Металлику, поэтов серебряного века и братьев Стругацких, делились смешными историями про своих питомцев — кота Пушкина и пса Шерифа. Тома обнаружила, что за красивым личиком скрывается глубокая, харизматичная личность. Не тупоголовая кукла, а живая, интересующаяся душа. Тянулся за Олей также и некий тоскливый флер, который все же был не в силах скрыть острый ум и отличное чувство юмора.       Девушки расположились на скамейке в тени раскидистого тополя, уплетая мороженое. Тома ванильное, Оля — шоколадное.       — Миссия «истратить все деньги мужа» успешно выполнена, — хитрая улыбка пробежалась по щекам Беловой. Красавица приложила к груди струящееся коктейльное платье персикового цвета и кокетливо поиграла бровями. — Пустишь меня на свадьбу в таком виде?       — Платье шикарное! И тебе безумно идет.       — Может, хоть так привлеку внимание блудного мужа, — вздохнула девушка, аккуратно складывая наряд обратно в пакет. — Живу, как затворница. Как, помнишь, у Пушкина? Сижу за решеткой в темнице сырой…       — Вскормленный в неволе орел молодой.       — Мы вольные птицы. Пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора… — Оля медленно, безэмоционально декларировала стих, смотря на Тому грустными глазами, скучающими по каким-то особенным временам. — Мне так одиноко, Томка. Друзей в Москве нет, только бабушка. Но, сама понимаешь, не все я могу ей рассказать. Да ее удар хватит, если она узнает хоть один процент из всего, чем занимается мой благоверный.       — Может, вам ребенка завести? — спросила Тамара, на что Белова удивленно вскинула бровки. — Прости. Ляпнула, не подумав.       Оля притаилась, будто собиралась с силами и готовилась раскрыть важнейший секрет. И наконец на ее лице появилась мягкая улыбка, источающая надежду, нежность, загадочную мечтательность.       — Если честно, я давно о маленьком думаю. Хочу второго Сашку, шкодного и хитрющего. Может, хоть так Белов образумится и перестанет в свои игры играть.       Сложно назвать игрой ту жизнь, что выбрали для себя Валера и его друзья. Опасность и риск караулили парней на каждом шагу, а, значит, и их семьи тоже под прицелом.       — Ты не знаешь, что случилось в Питере? Валера молчит, как партизан. Но я же вижу, что-то не так.       — Саша рассказывает мне ровно столько, сколько тебе Валера. Может, даже меньше.       Тома обреченно вздохнула. И вот так теперь она будет жить? Догадками? В информационном вакууме, в котором второй год существует несчастная Белова?       — Оль, можно задать тебе вопрос?       — Конечно.       — Перед свадьбой ты не хотела сбежать? Передумать, все отменить?       — Еще как хотела, — усмехнулась девушка, вспоминая, сколько крови выпила из будущего супруга. — Раза три или четыре. Помню, в ЗАГСе разрыдалась, когда мы заявление подавали. Сашка стоит перепуганный, а я успокоиться не могу. Как будто не замуж выхожу, а приговор смертный подписываю.       — А потом?       — Не могу тебе сказать, что жизнь заиграла новыми красками. Не хочу обманывать или обнадеживать.       — Так и живешь? С ощущением, что надо было сбежать?       — Я и сейчас могу сбежать. Но не знаю, хочу ли.       — Разве наличие сомнений не ответ?       Оля на вопрос не стала отвечать. Хотя молчание в данной ситуации было куда красноречивее.       — А ты, Томка? Ты сомневаешься?       Будущая Филатова грустно хмыкнула, устремив взгляд на парковую дорожку, по которой бродили обычные люди. Близкие люди которых не «ведут базары» с криминальными авторитетами, не «ходят пострелять в тир», детей и невест которых не похищают вооруженные преступники.       — Я хочу невозможного: сбежать с Валерой от самого Валеры. Боюсь, однажды он станет абсолютно другим человеком. Не тем, кого я полюбила. Да он уже другой. Скрытный, озлобленный.       — Не накручивай себя, — ладошка Беловой накрыла плечико Тамары. — Уверена, тебе кажется. Валера совсем не похож на Сашку. У него есть стоп-кран.       — Надеюсь.       Мимо девушек пробежал светловолосый малыш, гоняя стаю воркующих голубей. Белокрылая голубка взмыла вверх, купаясь в лучах солнца. Свободная от оков, лишенная любых сомнений, она порхала высоко в небе.       «Зовет меня взглядом и криком своим       И вымолвить хочет: «Давай улетим!       Мы вольные птицы; пора, брат, пора!       Туда, где за тучей белеет гора,       Туда, где синеют морские края,       Туда, где гуляем лишь ветер… да я!»

***

      Новая квартира мало-помалу начала приобретать дух жилого помещения. Томка настояла купить комнатные растения, повесить пару-тройку картин в столовой и гостиной. С прикосновения ее легкой руки все оживало и из серого, незаметного становилось чем-то значимым, обладающим смыслом и историей. Пустые окна теперь украшали гардины и нарядный тюль, а стеклянный обеденный стол ваза с цветами. Лишь одно почти-Филатова не могла исправить — сердце возлюбленного, изрубцованное шрамами прошлых поражений.       — Так пойдет? — Валера в очередной раз переставил диван, как того требовала душа будущей хозяйки квартиры. Впрочем, по документам она уже давно числилась хозяйкой сих владений.       — Теперь идеально.       — Аллилуйя, — устало выдохнув, боксер рухнул на мягкий диван. Невеста устроила ему тренировку покруче любых силовых нагрузок.       — Тут поставим телевизор, здесь журнальный столик. А вот сюда можно купить еще один книжный шкаф. Слушай, а если…       Энтузиазм прохаживающейся по гостиной Тамары лопнул, точно мыльный пузырь. Обернувшись, девушка обнаружила, что Валера совершенно ее не слушает. Уставился в потолок, запрокинув голову на спинку дивана.       — Все в порядке?       — М? — как от сонного паралича, очнулся Фил и посмотрел на невесту невинным взглядом. — Телевизор, да, на этой стенке хорошо будет смотреться.       — Валер…       — Ну что?       Девушка села рядом, заглядывая в любимые глаза, которые смотрели не так, как обычно. Они прятали правду и истинные мысли за железной дверью, закрытой на тысячу засовов. Как прячут ядерное оружие, способное погубить миллионы жизней.       — Ты стал другим. Хватит отрицать очевидное.       — Глупости. Такой же, как и всегда. Две руки, две ноги, посередине болтик, — Фил притянул девушку к себе, но она понимала, что взявшаяся из ниоткуда игривость, к несчастью, лишь прикрытие.       Несколько поцелуев, дежурных и чужих, оставленных на губах чисто ради приличия, должного эффекта не оказали. Тома не сдавалась: смотрела в пустые, некогда насыщенно-шоколадные глаза и видела, как в душе возлюбленного на луну воют волки.       — Поговори со мной.       — Том, прекращай, — Фил отстранился и резко поднялся с дивана. — Хватит клевать мне мозг.       Ее Валера никогда себя так не вел. Не психовал на ровном месте. Не грубил и не отшвыривал любимую, как надоедливого котенка.       — Тебя как подменили. Ты закрылся от меня. Я же чувствую!       — Мы это уже обсуждали. Я просто устал, вот и все.       — А на ухе шрам у тебя откуда взялся? От усталости?       — Я же говорил, Кос неудачно шампанское открыл. Ну напились мы, с кем не бывает, — оправдывалась спина Филатова. — Я хоть шрамом отделался, а он, дурья башка, вообще в больничку загремел.       Ланская не верила ни единому слову. Хотела, но не могла. Нутром чувствовала, что это очередная ложь. Да и бурная реакция жениха говорила сама за себя. Подозрения, как зудящий червячок, не давали покоя.       — Томка, — Валера присел перед девушкой и положил ладони на ее колени, — ну что мне сделать, чтобы ты угомонилась?       — Будь со мной честен. Все до безобразия просто.       Фил закатил глаза и уронил голову на ноги невесты. Он держал в теплых ладонях ее напряженные запястья и не смел поднять лицо.       Ну как рассказать все, что беспокоит? Как признаться, что по его вине снова пострадали люди? Петька и его друзья погибли, Татарина пристрелили, как шелудивого пса. Будь он хоть триста раз не прав, никто не заслуживает такой ужасной смерти. Космоса ранили, еле откачали. А если бы врачи не смогли его спасти? Как бы Валера вернулся в Москву? Как бы смел смотреть в глаза Люде? А Юрию Ростиславовичу?       Еще одним тяжелым испытанием для Филатова стал разговор с Данилой. Услышав новости о гибели старшего брата, парнишка не закатил истерику, не закричал, не заплакал. Но небесно-голубые глаза, затянувшиеся сизыми тучами, отобразили, как в душе его что-то умерло. Даня, один из немногих, искренне любил Виктора. Меркантильного, гнилого, бесчувственного афериста, который не брезговал даже близких водить за нос и наживаться за их счет. В отличие от Татарина шестнадцатилетний подросток обладал мужеством и выдержкой воина, держался с достоинством в любых ситуациях, которые происходили с ним в стенах бандитского Петербурга.       — Томка, махнем на море, а? — прошептал Фил, все еще пряча лицо от невесты. — Только ты и я. И никого больше.       — Я не против. Но папа, боюсь, не оценит, если мы сначала в медовый месяц укатим, а потом сыграем свадьбу.       Валера истерично усмехнулся. Георгий Иванович вообще вряд ли оценит что-либо, связанное с ненавистным «дружком Александра Белова». За последний месяц в «Курс-Инвест» трижды наведывались люди из ОБЭП, а визитеры в погонах с липовыми протоколами от «клиентов», нагло обманутых Лапшиным, которые спустя столько лет решили побороться за свои права, стали завсегдатаями. Все прекрасно понимали, откуда растут ноги. Отец боролся за дочь всеми правдами и неправдами. Ситуация, вообще-то, больше забавляла, чем причиняла неудобства, однако в сложившейся ситуации, когда стресса и так было не мало, выходки будущего тестя слегка раздражали.       Валера наконец-то поднял голову и заглянул в глаза напротив, родные и любимые, за которые без раздумий отдал бы жизнь.       — Я тебя очень люблю. Верь мне и тогда я со всем справлюсь. Ладно?       — Я верю. Дура, наверное, но все равно верю.       На сей раз поцелуй был настоящим. Чувственным, нежным, пропитанным трепетом и искренней любовью, которую не подделать. В его жадных прикосновениях было желание никогда не отпускать, всегда любить и быть любимым. Валера вернулся. Ее Валера.       — Эй, Фил, слышь! — низкий бас, раздавшийся где-то в коридоре, приближался с каждой секундой. — Полку я повесил, но, походу, криво. Где у вас тут… ой.       Почти-Филатовы обернулись на звук. Сконфуженный донельзя Данила, в каких-то опилках и пыли, которой была усеяна его темная шевелюра, стоял в дверях, желая провалиться сквозь землю. В наушниках гремели знакомые аккорды, сопровождаемые сиплым голосом Вячеслава Бутусова.       — А ну брысь отсюда, онанист малолетний! — Фил метнул в нарушителя романтики диванной подушкой и вернулся к любимой за поцелуем сквозь улыбки и смех.       — Больно оно мне надо, за старпером подсматривать, — Багров-младший (к счастью или к сожалению, теперь единственный) выглянул из-за угла и запустил подушку обратно в обидчика.       — Ну все. Хана тебе…       — Даня, тикай! — Тома хохотала, пытаясь удержать жениха за футболку.       Парни бегали по гостиной вокруг дивана, швыряясь друг в друга всем самым мягким, что попадалось под руку. Игра в салочки могла продлиться еще очень долго, но Данила поскользнулся на расстеленных газетах и повалился на пол. Валера рухнул сверху, вкушая сладкий вкус победы, но триумф его длился ровно до тех пор, пока на спине боксера не оказалась заливисто хохочущая Тамара.       Квартира Филатовых, уютная и теплая, тонула в громком смехе. Все ужасное, взрослое и жестокое, оставалось там, за дверьми. А дом возлюбленные поклялись наполнять всем тем, что по мнению общества, было слишком инфантильным и неправильным, зато таким настоящим и живым: идущими от сердца эмоциями и бесконечной любовью.