Дети подземелья

июль 1992-го…

      Посреди выжженного поля покоился, как на погосте, ветхий окосевший домишко. Фундамент его просел и покрылся узором из трещин, готовый в любую минуту разломиться пополам. Дождь тарабанил по окнам, ставни трепыхались от порывов безжалостного ветра. Черное небо, на котором не виднелось ни единой звездочки, исполосовали яркие дорожки молний.       Внутри дома было до жути тихо. По комнатам гулял сквозняк, а на чердаке, как неупокоенный призрак, завывал ветер. Перед напольными часами, циферблат которых был покрыт многовековым слоем пыли, замерла фигура широкоплечего парня. Старинный механизм, кажется, сломался много лет назад: стрелки пытались, дергались, но никак не могли сдвинуться с места, будто какая-то неведомая сила не давала им перешагнуть через римскую цифру «три».       — Дяденька!       Валера обернулся на голос. Его разглядывала девчушка лет пяти с ярко-голубыми глазами. Косички, неумело заплетенные в баранки, украшали синие бантики. Одна, правда, слегка растрепалась, а бант развязался и предательски повис. Лицо крохи было до боли знакомым и отзывалось внутри каким-то странным, давно забытым чувством.       — Дяденька, пошли скорее! — малышка схватила парня за руку и потянула за собой к лестнице.       Половицы скрипели под ногами. Ветки деревьев, напоминающие костлявые руки, стучали по окнам. Занавески раздувались, словно летящие во мгле приведения. На фотографиях, что украшали стены, черными каракулями были разрисованы чьи-то глаза и улыбки.       Прибыв на второй этаж, девочка отпустила мужскую ладонь и вприпрыжку подбежала к комнате, дверь в которую была исцарапана с обеих сторон. Краска с нее отваливалась кусками, точно кора сгнившего дерева.       — Смотри! Вот она, — малышка указывала пальчиком в пространство странной комнаты.       Фил неуверенным шагом приблизился к двери. Помещение, судя по всему, служило кладовой: все было завалено коробками, стопками потрепанных книг, детскими игрушками, что служили неким символом навсегда ушедшего прошлого. Среди них — куклы с выколотыми глазами и мишки с оторванными конечностями.       В грязном серо-желтом платье, похожем на свадебное, Тома стояла у напольного зеркала и пристально смотрела в глаза своего отражения.       — Милая? — осторожно, медленно, как по минному полю, Валера пробирался к невесте.       Девушка не отзывалась. Тамара словно пребывала в трансе, граничившем на стыке двух миров. Пустой и отрешенный взгляд ее был всецело прикован к зеркальной поверхности.       — Она тебя не слышит. Тебя же здесь нет, — малышка по пятам следовала за парнем, сложив за спиной руки, как строгая учительница, прогуливающаяся меж парт во время экзамена.       — Что? — нахмурился Фил. — Это шутка такая?       Девочка пожала плечиками и припрыгивая направилась к Тамаре, которая, будто каменная статуя, не смела двигаться перед заколдованным зеркалом. Казалась, она сделала шаг за таинственную ширму, скрывающую за собой вход в тонкий мир и альтернативную реальность.       Кроха остановилась рядом с Ланской, поглядывая на Валеру исподлобья. Личико ее больше не выражало детской невинности.       — Ты меня так и не вспомнил, дяденька? — обида малышки выглядела не как что-то умиляющее, а как нечто зловещее, требующее кровавого реванша.       — Нет. Не вспомнил.       — А вот я тебя никогда не забуду. Ты вместе с другими дяденьками убил моего папу. Помнишь, как это было?       Картинки алым калейдоскопом замелькали в памяти. Каждый кадр сопровождался шумом в ушах и вспышками невыносимой головной боли.       …Салага, будто дирижерской палочкой, полоснул хозяина квартиры ножом по горлу. На стены фонтаном брызнули темно-красные капли, и мужчина инстинктивно задергался, захлебываясь собственной кровью.       Картина отвратительная, чудовищная. Но самое страшное, что все произошло на глазах маленькой девочки. Она вышла из своего убежища в самый неподходящий момент. Когда сообщник Михи, устроившего покушение на Беловых, упал замертво, девчушка завизжала на всю квартиру. Перед ней в разрастающейся луже крови лежал труп отца…       — Теперь вспомнил?       Валера никогда не видел, чтобы дети так улыбались. Чтобы от их улыбок шел вселенский холод и опасность, ужас, от которого кровь стынет в жилах. Голубые глаза, прищурившись, метнулись к Ланской.       — Не трожь ее, — прошипел Фил.       — Око за око, дяденька.       — Стой!       Девчонка толкнула Тамару в живот и со зловещей ухмылкой на лице шагнула в зеркало. Оно приняло мерзавку, как гладь реки, как портал, ведущий в царство теней, где прячутся бесы и демоны.       — Тома!       Ланская не шелохнулась, даже не двинулась с места, словно ничего не почувствовала. Лишь взгляд, устремленный в отражение, опустила чуть ниже.       Валера в одно мгновение очутился рядом с любимой. Он прижал невесту к себе, покрывая ее щечки, скулы, виски поцелуями, но ничто, даже сам Дьявол, не могло отвлечь будущую Филатову от того, что творилось там, в зазеркалье.       — Милая, очнись. Очнись, приди в себя! Ты слышишь меня? Тома!       Фил схватил девушку за плечи, чтобы встряхнуть, пробудить от демонического гипноза. Кожа ее обжигала мертвецким холодом, лицо не выражало эмоций, а в глазах блестящими льдинками застыли слезы.       — Дяденька… дяденька! — хихикающее эхо звало по ту сторону зеркал.       Валера обернулся на голос. Мерзкая девчонка, спрятавшаяся в отражении, помахала ему рукой. Разразившись бесноватым смехом, она превратилась в сизую дымку и исчезла, и там, за зеркальной гладью, остались только они, покрытые с ног до головы темной кровью Филатовы.       Отражение Томы беззвучно плакало навзрыд, но душевная боль и страдания девушки отзывались в душе дичайшим криком. Живот ее был вспорот, а белоснежное платье перепачкано алыми разводами. Зазеркальный Валера, грудь которого была изрешечена пулями, держал на плечах возлюбленной перепачканные кровью руки и осуждающе смотрел на близнеца, будто обвиняя именно его во всех бедах. Он разглядывал себя из прошлого, того, кто еще не совершил миллион роковых ошибок, и, как бы предупреждая, медленно мотал головой, мол: «Нет, не надо. Не губи ее».       — Фила, Фил…       Знакомый мужской голос звенел в ушах, как Божий глас, как спасательный трос, по которому можно выбраться из кошмара обратно в явь.       — Теофила, просыпайся! Хорош мычать…       С резким, почти болезненным вдохом Валера открыл глаза. Он еще никогда не был так счастлив осознанию, что вновь оказался в своем времени и пространстве, в настоящей, не измененной реальности.       — Брат, тебе брачная ночь, что ль, снилась? — над парнем нависал Пчёлкин, лохматый, помятый, пытающийся разлепить сонные глаза. В одной руке он держал бутылку минералки, в другой подкуренную сигарету. — Рано еще стонать. Потерпи маленько.       — Балабол ты, рыжий, — Валера отпихнул посмеивающегося товарища, хоть и был несказанно рад его видеть.       — Ё моё… — громко зевая, протянул Белов. Он сел на диване, свесив над руками взъерошенную голову. — Башка, как чугунок. Мы, наверное, со времен выпускного так не накидывались.       — Да ладно тебе. Обычный вторник, — потягивая сигаретку, Витя рухнул в кресло, которое, судя по количеству диванных подушек, служило ему этой ночью спальным местом.       — Года не те, Пчёлкин. Пора вести здоровый образ жизни. Дай глотнуть, — Саша отобрал у друга минералку и разом осушил заветные остатки живительной влаги.       — Белый, зараза! — потрясывая пустой бутылкой, возмутился Витя. — Последняя же.       — Тю! Для папы жалко?       Валера все еще приходил в себя после дурацкого кошмара. По коже мурашками бродил тихий ужас, обрывки кровавого сна воссоздавались в памяти. Самые страшные фантазии, которыми так бессердечно решило напугать Фила его собственное подсознание, предстали слишком правдоподобной картинкой. Тома говорит, что сны — это реакция ума на события жизни и внутренние переживания. Якобы через образы наше «Я» указывает на проблемы, что беспокоят больше всего. Признаться, вопрос безопасности и возможности жить спокойной супружеской жизнью Фила волновал крайне сильно.       Отбиваясь от навязчивых мыслей, парень сел на диване, но пришел в еще больший ужас от того, во что превратилась гостиная его квартиры. Все поверхности были заставлены пустыми бутылками из-под алкоголя, словно вчера тут праздновала долгожданный дембель рота солдат. Пол оказался усеян блестящим конфетти, как асфальт тополиным пухом в середине июня. На идеально ровном потолке красовалась царапина — судя по всему, след от прыткой пробки, ускользнувшей из чьих-то космически неловких рук. На люстре прощальным подарком от одной из стриптизерш висел розовый бюстгальтер, а рядом — белоснежная ленточка почетного, почти женатого свидетеля.       — А Космос-то где? — Валера тер виски после очередного нападения злодейки-мигрени, что наказывала парней за бессовестную попойку.       На балконе нечто чудовищно шумное загромыхало, загремело, а потом еще и смачно заматерилось:       — Да вашу мамашу!       — А вот и ответ, — хмыкнул Витя. Он потушил сигарету в бутылке «Боржоми» и решил утолить жажду остатками шампанского.       Фил поднялся с дивана и тяжелой, хмельной поступью прошел к лоджии. Холмогоров в нарядном пиджаке и семейных трусах ползал по полу, заглядывая под каждый предмет мебели, исследуя стеллажи, полки, копаясь в коробках с неразобранными после переезда вещами.       — Кос, ты че?       — А?! — от неожиданности парень приложился затылком о перила. — Да часы, похоже, посеял.       — На балконе? — Пчёлкин растянулся в дверном проеме за спиной Валеры. Ненасытный Белов вновь отобрал из его рук бутылку с какой-никакой, но жидкостью.       — Где спал, там и посеял, — проворчал Космос, почесывая ушибленное место. — Ты же сам меня прогнал, ирод бессердечный!       — Так ты храпишь, как, сука, трактор заведенный. Не понимаю, почему Люда до сих пор тебя не придушила.       — Слышь, чудище, — Саша чиркнул зажигалкой, угостившись без спросу из Витиной пачки «самца», — на руку правую глянь. Там часы найдешь.       — Тьфу ты, перепутал! — Космос соорудил на лице глупую улыбочку, но, судя по обеспокоенному взгляду, облегчения не испытал. Он продолжал лихорадочно шерстить глазами по пространству, как хорек в поиске подходящей норки.       — Кос? — Валера скрестил, скорее, спрятал от самого себя на груди руки, предчувствуя, что сегодня Холмогорова все же придется задушить.       — М? — невинный взгляд и невинный взмах ресниц не смогли сбить сурового Фила с толка. Такие фокусы даже с Людочкой больше не прокатывают.       — Ты что, кольца потерял?       Синие глаза мгновенно стали размером с пять рублей. Как у ребенка, которому родитель строгим тоном приказал нести дневник на проверку.       — Кос?       — Тут такое дело…       Валера гневно выпустил пар из ноздрей и, не удержавшись, взялся разминать кулаки.       — Не стоит паниковать, Теофила! — Космос в защитном жесте выставил перед собой руки. — Я пограничник ничем не хуже Саньки.       — Кольца ищи! Пограничник херов… — отозвался Фил, сложившись в три погибели под стеллажом в поисках драгоценной пропажи.       — Да тут всю квартиру придется вверх дном перевернуть, — Белов забрался на табурет, исследуя пыльные шапки шкафов.       — Точно! — вторил недовольным тоном Витя, перебирая коробку с книжками из квартиры Ланских. — Этот мудень всю ночь бродил с кольцами в руке. Они могут быть, где угодно. Даже в трусах у Снежаночки.       — Ты сеешь смуту, а не помогаешь! — вынырнув из коробки со спортивными реликвиями бывшего боксера, Космос трижды чихнул и, привалившись к стене, схватился за голову. — Томка меня убьет. Прирежет и имени не спросит.       — Дятел-Распиздятел — имя твое, на памятнике так и запишем. Тоже мне — нашли, кого свидетелем позвать…       — Да захлопнись ты, Пчёлка Майя! — Холмогоров полоснул друга преисполненным злостью взглядом. — Без тебя тошно. Еще и башка раскалывается… Теофила, может, по пивку бахнем для затравочки, а потом поищем?       — Тебя вперед ногами с балкона выкинуть или головой?       — Понял. Ищем дальше.       Поиски, практически археологическая экспедиция, в стенах захламленного после переезда балкона плодов не принесли.       — Без вариантов, брат. Пусто, — Белов спрыгнул с табурета. — Чудище, помнишь, когда ты кольца последний раз видел?       — Когда мы с этим, — Космос ударил Пчёлкина по плечу с такой силой, будто он виноват во всех бедах, — спорили, кто пацану крестным будет. А потом Анжелочка сняла лифчик и все — дальше, как в тумане.       — Я ж говорю, Распиздятел. Да хорош, больно!       Саша, истинный пограничник, орлиным взором зацепился за одинокую бутылку водки, припрятанную в подушках, в которых ночевал Холмогоров. На дне, в остатках беленькой, плавало что-то блестящее.       — Чудище, твою мать! — усмехнулся Белов, гремя кольцами, заточенными в надежный сейф. — Хорошо, ты всегда оставляешь на посошок.       — Саня!       — Братишка!       Непонятно, кто радовался сильнее — жених или свидетель: оба кинулись на бригадира с медвежьими объятиями.       — Да тихо вы, тихо! Помнете папу.       — М-да… Если я когда-нибудь, что, конечно вряд ли, женюсь, — Витя плюхнулся в плетенное кресло, листая увлекательнейшую литературу Ланской, «Записки судмедэксперта», — тебе, Космонавт, я кольца ни за что не доверю.       — Да обмыть же надо было, ну! — таращил глаза Холмогоров. — Сань, ну скажи ему! Куда мы, русские, без традиций?       — Слышь, НЛО, — Фил притянул товарища к себе за шею, — а ленточку, ты помнишь, где оставил? Она ж блатная у тебя какая-то, на заказ.       Синие глаза стали чайными блюдцами, суповыми тарелками. Свадебные обряды и якшанья со стриптизершами, подумал Холмогоров, однажды сведут его в могилу.

***

      Валера еще никогда так сильно не нервничал. Даже в преддверии спортивных соревнований он чувствовал себя куда спокойнее. Перед соперниками можно было рисоваться сколько угодно: строить из себя непробиваемую скалу, кремень, транслировать, что уверен в своих силах на тысячу процентов. Однако внутри каждый раз взрывались фейерверки, когда рефери объявлял начало боя. Да, перед соревнованиями всегда присутствовал некий мандраж, но тот холодок не сравним с волнением, что испытывал парень, стоя в фойе Грибоедовского дворца.       — Готова?       — Готова.       Карие глаза тонули в зелени ласкового взгляда. Пальцы сжимали мягкую ладошку, поглаживали ее нежнейшую, бархатную кожу. Вокруг шумели приглашенные на свадебную церемонию гости, Белый ворковал с женой, Витя строил глазки работнице ЗАГСа, а Космос травил байки из холостяцкой жизни Валеры. Почти-Филатовы никого не слышали, ничего не замечали. Купаясь в любви друг к другу, они наслаждались последними мгновениями перед важнейшим событием их жизни.       — Не передумала?       — Опять меня отговариваешь?       Ее улыбка… За эту улыбку Фил был готов без раздумий отдать жизнь. Пожертвовать чем угодно, отдать все, что имеет, целую вечность в адском пекле провести, лишь бы Тома была счастливой.       — Даю последний шанс сбежать. Потом ни за что не отпущу, так и знай.       — Никогда?       — Никогда-никогда.       — Хм… — еще-Ланская игриво прищурила глазки. — Надо подумать.       Шутки шутками, но предупреждение Валеры звучало вполне правдоподобно. Смотря на Олю Белову, на то, как она безрадостно существует в браке, не чувствуя ни намека на эйфорию, Тома никак не могла отбиться от дурацких сомнений, что закрадывались в голову.       Не поспешила ли она? Не заигралась ли во взрослую жизнь? А вдруг в стремлении доказать отцу свою независимость Тома зашла слишком далеко, наделала триллион ошибок? Остался ли Валера тем человеком, который когда-то повстречался ей в «Курс-Инвесте»? То был другой, не такой, как остальные бригадиры, не испорченный реалиями суровой, омерзительной жизни, добрый и светлый парень. А что теперь?..       Щелчок фотокамеры и яркая вспышка вернули Ланскую к реальности. Она заморгала влажными глазами, пытаясь не размазать тушь, что превратила реснички в паучьи лапки.       — Так, народ, покучнее встаньте! — командовала парадом Катя, боевая тетушка Саши. В отличии от сентиментальной сестры, Татьяны Николаевны, что по-матерински лила слезы при виде возмужавшего Валеры, она кротким нравом и мягкостью души не отличалась. — Космос, мать твою! Пригнись или встань правее. Витюшку совсем не видать.       — Вечно шмель на первом плане, а от меня одна макушка, — повозмущался Холмогоров и, растолкав, как он посчитал, посторонних, встал рядом с женихом. — Свидетель я или хрен моржовый?       — Ты, правда, хочешь знать ответ? — усмехнулся Фил, не отрывая взгляд от камеры. Авось, и ему от Кати прилетит за непослушание.       — Ой, ну чудо, чудо! — любовалась молодежью Катерина. — Фотки получатся загляденье!       — Филатовы? — помощница регистраторши в нарядном платье распахнула двери, ведущие в торжественный зал.       — Да? — хором отозвались Валера и Тома. Сердце барабанной дробью запульсировало в области горла.       — Через пять минут начинаем.       — Ой, мамочки! — Людочка одновременно схватилась за сердце и за рукав пиджака Холмогорова. Она бросилась поправлять трясущимися руками их с Космосом ленты почетных свидетелей, поправлять фату в конец оторопевшей невесты и поправлять прическу белокурой дочурки, охая и ахая, словно старушка из доброй сказки. — Волнуюсь, будто сама замуж выхожу. Как я выгляжу?       Люда была прекраснее самой Афродиты. Воздушное платье василькового цвета придавало ее глазам небесного свечения. Космос не мог налюбоваться спутницей, следил за каждым ее движением. Малышка Женя впервые пренебрегла своими принципами и согласилась надеть не розовое платье, а похожего голубого оттенка. Выглядела она прелестно, точно маленькая принцесса перед святочным балом.       — Сияешь, как бриллиант, дорогая, — бирюлевский джентльмен учтивым жестом поцеловал ручку возлюбленной.       — А я? — надула губки Женечка, которая не могла спокойно жить без прикованного к своей милейшей мордашке внимания.       — А ты, как и всегда, само очарование, Женек! — гордый, довольный Холмогоров, почти что глава семейства, наслаждался обществом своих любимых девчонок. — Моя маленькая фиалочка.       — Помнишь, он нам заливал, — заговорщически шептал Белов на ухо Филу, — что дочка — это Божья кара?       — Ну?       — Похоже, наше чудище — мазохист. Глянь, как упивается своим наказанием.       Космос светился от счастья. Глаза искрились, улыбка буквально поселилась на его лице. Филу вспомнился страшный период, когда друг играл со смертью в шашки: пытался заглушить душевную боль треклятым порошком, страдал от неразделенной любви, чуть не застрелился на его глазах, в беседке. Тот Космос, валяющийся в песке и рыдающий в голос, наверное, и мечтать не мог, что однажды будет так счастлив, как сейчас.       — Ты как, родной? — Саша заметил следы душевных терзаний на лице Фила. — Все пучком?       — Лучше не бывает, братишка.       Белов похлопал Валеру по плечу и вернулся к Ольге, которая с ноткой печальной зависти наблюдала, как двухметровый Космос вальсирует с крошкой Женей.       — Кхм-кхм! — рядом с почти-Филатовыми материализовался супер-деловой и супер-серьезный Пчёлкин и обвил молодых за шеи. — Я что хотел сказать…       — Может, не надо? — издевательски закатила глаза Тома.       — Фурия, угомонись хоть на минуту! Начали мы с тобой с минорного аккорда, но ведь если бы не я, не было бы вас… — важно протянул поддатый македонянин, любитель делать из себя центровую фигуру любого сюжета.       — Пчёл, накатил уже, что ли? — усмехнулся Валера, в шутку принюхиваясь к товарищу.       — Не накатил, а принял для храбрости. У меня друг, между прочим, сегодня женится.       — Да ладно!       — Да ну вас… — Витя выудил из кармана темно-синего пиджака початую бутылочку с янтарной жидкостью. — Короче, совет вам да любовь, Теофилы. И настругайте много-много боксерчиков. Дрогнем!       — Филатовы, — в дверях снова появилась девушка, управляющая свадебной церемонией, — заходите. Все готово.       Внутри что-то оборвалось. Тома почувствовала, что канат, по которому она усердно забиралась вверх, перерезали, и она рухнула камнем вниз. Еще-Ланская не обладала музыкальным слухом, как Оля Белова. Наверное, именно поэтому заигравший вальс Мендельсона звучал для нее, точно траурный марш Шопена.

***

      Гости продолжали прибывать к ресторану «Яръ», к одному из лучших и древнейших ресторанов Москвы. В свое время в этом заведении трапезничали Пушкин, Чехов, Куприн и Горький, а теперь золотая молодежь, эстрадные певички, депутаты и бандиты. Ресторан поражал роскошными интерьерами: высоченные потолки украшали лепнина и хрустальные люстры, залы напоминали царские хоромы, сконструированные для балов, из сводчатых окон виднелся Ленинградский проспект.       Пока новоиспеченный муж в сопровождении верных мушкетеров встречал важных гостей (лысых дядек с толстыми цепями на шее), Тома медленным шагом брела под ручку с отцом к парковке.       — Папуль, ну останься еще хоть на часик. Ну пожалуйста.       — Уговор дороже денег, хомячок. Я обещал до шести побыть и слово сдержал. Больше не могу. Тошно мне здесь, среди ворюг и мошенников.       Георгий Иванович, определенно, заслужил памятник при жизни. Он считал, что пропустить свадьбу дочери не только непозволительная роскошь, а еще и непростительный поступок. Однажды Тому уже бросил родитель на важном этапе жизни: мать дезертировала из семьи, как трусливый перебежчик, оставив мужа и дочь вдвоем разбираться со всеми сложностями, что поджидают девочек на каждом шагу взросления. Второго предательства, рассуждал Ланской, его малышка не переживет.       Поступившись принципами, Георгий Иванович прибыл в ЗАГС и мужественно пережил брачную церемонию Филатовых. Молчал всю процессию, как партизан, не проронил ни слова, ни звука. Хотя, наверное, весь зал слышал, как он скрипел зубами, когда Тамара ставила подпись в книге актов, официально обрекая себя на муки супружества с «дружком Александра Белова».       Все это время, казавшееся бесконечной пыткой, Ланской держался обособленно, в сторонке от криминального сообщества. Тем не менее успел дважды нагрубить Космосу, который по доброте душевной пытался развеселить «унылого отца невестушки». Однако стоит и отметить, что Георгий Иванович даже скандал не учинил, когда Пчёлкин, конечно же случайно, а не из подлых, мстительных соображений облил ботинки «старого брюзги» шампанским.       — Валентина, помню, частенько мечтала, как тебя замуж будем выдавать, — поглаживая ладошку дочери, размышлял вслух Ланской. Его глаза мягким, пропитанным отеческой любовью взором, изучали личико Тамары. — Жаль, не застала она тебя такой, красавицей-невестой.       — Пап, пожалуйста. Не хочу ничего о ней слышать. Тем более сегодня.       — Вот ты мне все твердишь, что уже взрослая, а детские обиды отпустить никак не можешь.       — Это не детские обиды, а реакция на предательство. Между прочим, двойное. Удивительно, что ты всегда ее оправдываешь.       — Муж из меня никудышный получился, хомячок. Я виноват, что так сложилось.       — Нет твоей вины в том, что мать была неблагодарной дурой.       — Прекрати немедленно, — как непослушного сорванца, Ланской пожурил Тамару взглядом.       Поднялся ветер, и мужчина набросил на плечи дочери пиджак. Поправляя ее локоны, он поймал себя на мысли, что еще совсем недавно заплетал эти непокорные волосы в косички.       Как же быстро проносятся года, как быстро взрослеют дети. Что нужно сделать, кому продать душу, чтобы обернуть время вспять? Чтобы его маленькая, добрая девочка навсегда оставалась под отцовской защитой. Ну как отпустить ее, наивную, доверчивую в этот жестокий мир, в лапы этого зверя, проклятого Филатова?       — Не мне, конечно, судить, какой ты муж, — улыбалась Тома, — но вот отец из тебя получился хоть куда. Самый лучший на всем белом свете.       Георгий Иванович прижал дочь к груди. Этот жест был не только проявлением любви и заботы, но и благодарностью за теплые сердцу слова, самые важные и такие трогательные.       Каждый день Ланской проживал с мыслями, что собственными руками лишил дочь материнской ласки, присутствия женщины рядом. Он винил себя за то, что частенько задерживался на работе, что уделял кандидатской куда больше времени, чем жене, оставляя Валентину один на один с бытовыми хлопотами и капризным младенцем. Возвращаясь домой, он галопом бежал к любимой малышке, практически не замечая упаднического настроения супруги.       Томка с ранних месяцев отвергала мать: отказывалась засыпать под ее скрипучий голос, есть из ее холодных рук, закатывала грандиозные истерики по любому поводу. Будто чувствовала, что женщина, подарившая ей жизнь, привязанности и материнского инстинкта совершенно не испытывает. Георгий Иванович тогда даже не предполагал, что жена чувствует себя изгоем в собственном доме, функцией, что днями напролет настирывает пеленки и занимается делами по хозяйству.       Он навсегда запомнил тот скучающий, бесчувственный взгляд, которым Валентина смотрела на их ребенка. В холодных, словно айсберг, голубых глазах зрело презрение к собственной дочери. Ланская всей душой ненавидела малышку за то, что жизнь развивалась не стремительным вектором, а скучным, еле ползущим пунктиром.       Валентине вдруг отчаянно захотелось другой жизни, той, о которых пелось в веселой музыке, доносящейся из-за стен железного занавеса, с далекого, упрятанного за несколькими океанами материка. Американская мечта о беззаботной жизни где-то на побережье или в странствующем трейлере манила Ланскую, как огонь светлячка. И она сгорела. Сгорела дотла.       — Останься, пожалуйста, — Тамара пошла на крайние меры: состроила смешную страдальческую моську, с помощью которой умело манипулировала отцом на протяжении долгих лет. — Я же тут совсем одна.       У бордюра затормозил автомобиль, кузов которого переливался в мерцающем свете фонарей соблазнительным хромом. Из машины с максимально пафосным видом вышел облаченный в строгий брючный костюм его Высочество…       — Громов! — Тома бросилась к лучшему другу с горячими объятиями и практически повисла на его шее. — Ты пришел, ты все-таки пришел!       — Я же обещал, что приду, напарник, — Дима подмигнул и самодовольно ухмыльнулся, но под изучающим взглядом Георгия Ивановича слегка оробел. Юноша поправил пиджак, откашлялся и протянул мужчине руку. — Здрасьте. Я Дима.       — Георгий Иванович, — Ланской пожал ладонь без промедления, чем вызвал изумление на лице дочери. Руки Валеры мужчина до сих пор так и не коснулся. — Стало быть, тот самый Громов? Который грезит стать добропорядочным милиционером и ловить бандитов?       — Так точно.       Георгий Иванович хотел пошутить, что сегодня Диме представится уникальная возможность хорошенько потренироваться в поимке нечестных на руку людей, но, перехватив предупреждающий взгляд дочери, мужчина культурно промолчал.       — Что ж, молодежь, веселитесь. Только не до посинения. Дима, отвечаешь за нее головой.       — Пап!       — Есть, — шутник Громов вытянулся по струнке смирно и отдал честь. Отец Ланской к армии и МВД не имел прямого отношения, но каким-то образом создавал вокруг себя ореол генеральского авторитета.       — А ты, доча, муженьку своему передай, что я с него три шкуры спущу, ес…       — Пап!       — Всё, всё. Отчаливаю.       — Вас подвезти?       — Я за рулем. Вон моя верная ласточка, — указал Ланской на темно-синюю «волгу».       — Как же вы умудрились не выпить на свадьбе дочери? Как-то не по-людски получается. Кхм…       Локоток Ланской пришелся прямо по ребрам Громова, что слегка затруднило его дыхание.       — Не с кем мне тут выпивать. Да и повода не вижу, чтоб праздновать.       Георгий Иванович поджал губы, боясь сболтнуть лишнего. Внутри мужчина вел ожесточенную борьбу с самим собой и еле сдерживался, чтобы не затолкать дочь в машину. Отчаянно хотелось увезти ее прочь из этой вонючей забегаловки, которая кишмя кишит бандитскими рожами.       — Ладно, я поехал. Иди поцелую, хомячок.       Громов отвернулся в попытке совладать с ехидной ухмылочкой, но все же не сдержался и тихонько хрюкнул. Тома сверкнула в его сторону глазами: раз этот негодяй прознал очередной постыдный факт, теперь наверняка будет издеваться и докучать ей сутками напролет.       Девушка прильнула к отцу, уткнувшись в его грудь носиком. Томе хотелось сбить с себя всю ту спесь, с помощью которой она второй год пыталась строить из себя не маленькую девочку. Хотелось открыто и без фальши быть папиной дочкой, малышкой и крошкой, нуждающейся в опеке и заботе. Спрятаться у него под крылышком, чувствовать защиту и отеческое тепло. Наперекор всему, новому статусу и обязательствам, взять да поехать домой. Снять этот карнавальный костюм, натянуть любимую пижамку, лечь в своей комнате, стены которой обклеены плакатами рок-музыкантов, обнять Шерифа и включить в наушниках Цоя, представляя, как на завтрашних парах Громов будет чудить и смешить ее. Жить старой, возможно, скучной, зато спокойной и привычной жизнью.       — Поехали домой, хомячок? — прошептал Георгий Иванович, словно подслушал потаенные мечты дочери.       Взгляд девушки упал на Валеру, который встречал у парадных дверей очередных бритоголовых дядек. Филатовы встретились глазами, и парень расплылся в довольной улыбке. Тома давно не видела его таким радостным и искренне счастливым. Последние несколько месяцев в нем будто уживалось два человека — один жесткий, сломленный, обозленный на мир, что с первых дней жизни был груб и беспощаден. Второй, мягкий и заботливый, целовал так нежно, чувственно, мечтал вслух о будущем, непременно светлом и безоблачном. В дни, когда «первый» брал контроль над разумом Валеры, Тамаре становилось страшно. Она боялась, что полюбила одного человека, а свяжет себя узами брака с совершенно другим, персонажем, переселенным из кровавой истории.       Дело сделано, «успокаивала» себя Тамара, отступать некуда. Теперь она жена и дала клятву быть рядом и в горе, и в радости. Пора становиться взрослой по-настоящему. Не убегать от проблем, куда глаза глядят, а решать их. Встречаться со своими страхами лицом к лицу, не пряча голову в песок, как страус. Волевым жестом Филатова отпрянула от отца.       — Поезжай, папуль, — девушка усердно прятала влажные глаза, уделяя невероятное количество внимания галстуку родителя. — А то из-за пробок до дома лишь к утру доберешься.       — Не теряйте голову, молодежь, — Георгий Иванович чмокнул дочь в щечку и подмигнул Громову, что тихонько стоял в стороне, боясь нарушить семейную идиллию. Мужчина сел в «волгу».       — Пап, а пиджак?       — Оставь, дочунь. Так я с тобой весь вечер рядом буду.       Чем дальше отъезжал автомобиль, тем сильнее саднило в груди. Не кошки, а самые настоящие рыси разрывали девичью душу в клочья.       — Прикольный у тебя батя, — убедившись, что «волга» исчезла за поворотом, Дима закурил. — Не дракон совсем, как ты описывала.       — Тебе просто повезло застать его в хорошем расположении духа. Обычно он не такой душка и знакомства заводить не любит.       Зеленые глаза заинтересовались темно-каштановой макушкой Громова.       — Че фары пялишь?       — Ты что, волосы уложил?       — С ума сошла? Просто расчесался.       Девушка окинула товарища внимательным взглядом с ног до головы.       — Слушай, да ты сегодня просто неотразим.       — Ты тоже ничего, Ланская.       — Филатова! — Тома пошевелила перед другом пальчиками правой руки, демонстрируя обручальное кольцо. — Привыкай.       — Хм… Может, лучше хомячок? — самодовольству ехидно ухмыляющегося Громова не было предела.       — Иногда я от всего сердца хочу тебя придушить. Не провоцируй, пожалуйста.       — Да ты извращенка, Ланская. Напомни, подарить тебе на день рождения плетку.       Закатив глаза, Тома взяла друга под руку и потащила к ресторану. Пререкаться с Громовым можно целую вечность, но она же теперь взрослая, поэтому не может позволить себе опуститься до его ребячества.       Валеры и парней на улице уже не было. Только Карельский и Вова Скипкин курили у фонтанчика, обсуждая что-то с серьезными, постными лицами. Из ресторана выплыл, еле держась на ногах, Вася Васильевич, забавный мужичок, работающий в «Курс-Инвесте». Отхлебнув примерно с полбутылки шампанского, он направился к Диме и Томе, растопырив руки, словно готовился к горячим объятиям.       — Молодые, вот вы где! — еле собирая буквы в слова, выкрикнул Хлебников. — Ну, где вас носит? Только вас и ждем!       — Молодые? — воодушевился Громов. Бесята в его глазах заплясали кан-кан.       — Горь-ко! Горь-ко! — завопил Вася Васильевич, уливаясь из горла бутылки еще большим количеством шампанского.       Дима положил руку на талию красавицы-невесты и притянул к себе:       — Ну что, напарник? Горько?       Тома расхохоталась, отбиваясь от лже-жениха, который полез к ней с шуточными поцелуями. Ребята начали дурачиться, кружиться в свадебном вальсе под требовательные крики Хлебникова, который совершенно не понимал, что перед ним вовсе не Валерий Константинович с супругой.       Кружась в танце, Тома поймала прикованный к себе взгляд Карельского и замерла. Скиппи посмеивался с клоунады, что устроили озорные чудики, а вот Макс смотрел ощетинившимся волком, с леденящим душу презрением. Он всегда создавал впечатление архисерьезного человека, абсолютно роботизированного, бесчувственного, работающего без погрешностей на эмоции, как отлаженный механизм. И сейчас он всем своим видом демонстрировал, как отвратны ему простые людские развлечения. А, может, Карельский завидовал? Завидовал, что кто-то не боится вот так взять и расхохотаться на пустом месте, отпустить вожжи и отчебучить что-нибудь эдакое. Что можно не существовать под маской, а жить на полную катушку, дышать полной грудью.       Валера как-то обмолвился, что Макс прошел Афган. Разумеется, война способна искалечить любую душу, подменить человека, превратить его в беспощадного зверя, монстра. Но неужели у Карельского нет ни единой надежды на выздоровление и искупление? Неужели он обречен проживать свой век в плену собственных страхов?       — Эй, ты чего застыла? — Дима потрепал подругу за плечико, тем самым прервав зрительный контакт Филатовой и Карельского. От его взгляда по девичьей спине ползли мурашки.       Макс затушил недокуренную сигарету мыском ботинка и, запустив руки в карманы брюк, отвернулся в другую сторону.       — Холодно что-то, — Тома укуталась в пиджак отца, вдыхая его запах, тем самым постепенно выходя из тревожного состояния. Она боялась, что Макс наплетет Валере чушь про них с Громовым и этот безобидный танец предстанет в его рассказе чем-то грязным, постыдным.       — Холодно? Ты что, прикалываешься? На улице плюс тридцать. Скажи, ты специально свадьбу на июль перенесла, чтобы у меня яйца спрели?       — Ты отвратителен.       — Я тоже тебя люблю, Ланская.       — Филатова, — нет, она не устала повторять и будет делать это каждый раз. Возможно, даже больше для себя, чем для Димы.       Радушный Вася Васильевич бросился к очередной подъехавшей машине, в которой сидели очередные, неизвестные Томе, безумно важные люди.       Девушка вновь подхватила друга под руку и направилась в фойе ресторана. Гул веселящейся толпы сбивал с ног. Услужливые официантки сновали туда-сюда с серебряными подносами, полными яств. Громов едва не свернул шею, завидев прехорошенькую блондинку в белоснежном чепчике и экстра-мини.       — Говорила мне мать, иди в поварской…       — Слушай, — Филатова резко дернула напарника, замершего от гения чистой красоты, за руку и потянула за собой в банкетный зал, — а ты не мог появиться еще более пафосно?       — Вертолет не получилось арендовать, извини.       — Ты прямо Золушка на крутой карете. Откуда, кстати, машина?       — Знакомого.       — А костюм? — перед дверьми в святая святых, забитую дядьками в дорогих костюмах, девушка поправила лацканы пиджака Димы, который крайне удачно сел по его фигуре.       — Знакомого.       — У тебя свое есть что-нибудь?       — Я бы показал свою главную гордость, но твой женишок, боюсь, поймет нас превратно.       Главная заповедь в общении с Громовым — пропускать его похабные шуточки мимо ушей.       — Не женишок, а муж. Кстати, я думала, ты все-таки отпросишься с работы и приедешь в ЗАГС.       — Я и так сбежал под страхом смерти. Но помыться успел, ты не подумай.       — Готов?       — Напиться и забыться? Всегда готов.       — Тогда пошли.       Пиршество было в самом разгаре. Столы ломились от угощений, однако гостей куда больше интересовала выпивка. Мужчины басили пьяные песни, лезли к друг другу с объятиями. Валера в компании Саши и человека, которого они называли Каталом, принимал поздравления от огромного, бритоголового братка.       — Чудесный контингент, — прохрипел Громов, озираясь по сторонам. — Ланская, что ж ты не предупредила? Я бы хоть кастет с собой взял.       С одной стороны хорошо, подумала Тома, что отец уехал и не видит этого ужаса. Скорее всего, без пьяных драк и разборок враждующих кланов сегодня не обойдется.       — И где ты решила меня разместить? С тем кабаном, — Дима качнул головой в сторону упивающегося коньяком толстяка, — или с тем красавчиком? — парень указал на Башку, дружка Вовы Скипкина, лицо которого украшал малопривлекательный шрам.       — Хватит ныть, принцесса. Сегодня сосед по парте у тебя будет высший класс.       — Ты пригласила свою фигуристую подружку, с которой все это время боялась меня познакомить?       — Губу закатай. А то слюна потечет.       Девушка смерила болтуна взглядом, рассеивающим мечты и иллюзии, и, взяв его за руку, поволокла к столику, что располагался недалеко от центрального, за которым должны восседать молодожены.       — Паркуйся, напарник, — Тома уложила пальчики на резную спинку шикарного стула. — Добро пожаловать в логово холостяков. А это, знакомься, главный холостяк.       — Салют, — Громов протянул ладонь, приветливо улыбаясь незнакомцу. — Я Дима.       — Не сойти мне с этого места, — покуривая сигарету, Пчёлкин ухмыльнулся Тамаре. — У Фурии, оказывается, есть друзья, — перетянувшись через стол, он пожал руку юноши. — Здорово, Димас. Виктор. Падай, но сначала ответь, предпочитаешь коньяк или коньяк?       — Ланская, местечко супер!       — Вот и встретились два одиночества... — девушка похлопала товарища, полного энтузиазма, по плечу и со спокойным сердцем отправилась к мужу.       Громов не подозревал, что весь вечер будет распивать алкоголь с человеком, который ровно год назад заказал убийство одного слишком любопытного журналиста — Алексея Громова, старшего брата Димы.