Дети подземелья

      июль 1992-го…

      Банкетный зал, украшенный корзинами алых роз и лентами в красно-золотых оттенках, выглядел безупречно. Гости с восторгом отмечали удачно подобранный лаконичный стиль, подчеркивающий серьезность торжества. Людочка, кудесница и мастерица, продумала все до деталей: даже учла, что Тома не терпит вычурности и отдает предпочтение минимализму. Во всяком случае именно так Сафина преподнесла информацию декораторам, зная, что воздушные шарики и розовый цвет вызовут у Фурии инфаркт и тошнотворный рефлекс.       Убедившись, что Громов уютно чувствует себя в компании холостяков (Пчёлкин ринулся спаивать юношу марочным коньяком, а Багров, Марадона и Тайсон, обрадованные появлению ровесника за столом, тут же принялись знакомиться с ним поближе), Филатова направилась к мужу.       Валера, раздираемый братками, что спешили поздравить «коллегу по цеху» с женитьбой, общался в компании Саши с человеком, которого они называли Катал.       — Томка! — окликнул девушку Космос. Холмогоровы и Беловы сидели совсем рядом со столом молодожёнов. — Побудь с нами маленько. А то зазналась совсем. Ишь ты, жена семейства.       — Тетя Тома, тетя Тома! — крохотное синеглазое чудо заключило девушку в горячие объятия. — Какая же ты сегодня красивая!       — Ты в миллион раз красивее, Женечек, — Тамара приласкала малышку по белокурым локонам. — Ты, как принцесса из сказки.       — А ты, как безе на моем любимом тортике. Папа мне каждый день его после работы покупает, представляешь?       Обращение «папа» до сих пор вызывало у Космоса неоднозначную реакцию. С одной стороны, он был доволен, как слон, с другой — слово это резало слух. Каждый раз Холмогоров вздрагивал всем телом, как если бы рядом, буквально в дюйме от него, упала наковальня. Возиться с малышкой, угождать всем ее прихотям — все это, конечно, весело и мило. Однако ответственность, что неожиданным образом взвалилась на его широкие плечи, пугала. Да и, признаться, потаенный эгоизм и обостренное чувство собственности Холмогорова никто не отменял — ребенок как ни крути «чужой», не его. Тягаться с собственным эгоизмом и закрывать глаза на голые факты, отдавая предпочтение светлым чувствам, что вызывал в душе этот маленький комочек, Космосу было довольно трудно.       — Вот так теперь и ходи в этом платье. Ладно?       — В этом платье не обещаю, Женечек, а вот драные джинсы, похоже, придется чем-то заменить.       — Слава Богу! — воскликнули Люда и Оля, на что получили искренне удивленный взгляд зеленых глаз.       — Не поняла…       — Мужу надо соответствовать, — Белова пригубила шампанское, скрывая за бокалом губки, тронутые едва заметной ухмылкой. Издеваться она и не думала, но пошутить над подругой хотелось. — Помнится, благодаря тебе Валера сменил спортивные костюмы на пиджаки и брюки.       — Точно! — вторила ей Людочка. — Я тогда ну просто обалдела: Валерий Константинович и в деловом костюме… Диво дивное!       — Какой нахрен Валерий Константинович! — хрюкнул Космос, поедая виноградинки. — Как был Теофила, так Теофилой и остался. Женек, айда еще по бутеру?       — А давайте на выходных устроим преображение? — в голове Людочки будто щелкнул механизм: миссия сделать из Филатовой куклу «Барби» затмила разум, взыграло желание превратить гадкого утенка в прекрасного лебедя. Сафина переглянулась с Ольгой, ища поддержки: — А что? Прогуляемся по магазинам, сменим гардероб.       — Да я ей давно говорю. Это бес-по-лез-но! — жаловалась Белова.       — Отстаньте от девчонки, женсовет! — Космос отмахнулся от модниц и поддерживающим, даже защитным жестом погладил Тому по плечику. — Тебе плеснуть?       — Кос, да я ещё не ела ничего. Дай хоть дух перевести.       — Как не ела?! Хочешь в обморок брякнуться? А ну, садись живо!       Тома закатила глаза — отец уехал, Кос остался. Все-таки наличие ребенка, за которым нужен глаз да глаз, внесло свою лепту в поведение Холмогорова. Хотя Валера говорил, что Космос всегда, ещё со школьных лет, старался опекать и оберегать друзей, заботился, а порой даже покровительствовал и использовал связи Юрия Ростиславовича. И черт его знает — выбиться в лидеры таким образом хотел или же всегда действовал исключительно из добрых побуждений.       — Кому говорю? Держи бутер!       Сопротивление бессмысленно. Томе вдруг живо представилась картина, как Холмогоров будет докучать беременной Людочке. Рыцарь, готовый исполнить любой ее каприз. Ананас или арбуз в час ночи? Да, пожалуйста! И плевать, что на дворе зима. Мороженное со вкусом соленых помидоров? Вообще не проблема.       Теплые руки обвили талию, собственническим движением прижали к себе. Валера откусил добрую половину бутерброда с икрой, что держала в руках жена, и, чмокнув ее в щечку, уложил на любимое плечико подбородок.       — Попалась.       «Как муха в липкую паутину», — подумала про себя девушка.       — Отец уехал?       — Уехал.       — В гневе?       — В относительно адекватном состоянии. Радуйся, что он это не застал, — девушка кивнула в сторону пьяных еранцевских, двое из которых устроили за столом состязание по армрестлингу.       — Что за постные лица? — явился Белов и, усевшись рядом с Ольгой, властно уложил на ее плечо свою руку.       Его перстень с черным агатом перенес Тамару в самый страшный день. У одного из ублюдков, что похитили их с Владом, на пальце сверкало похожее кольцо.       Вероятно, Филатова слишком резко поменялась в лице: Белова, обеспокоенно поглядывая на девушку, отставила фужер и встала из-за стола.       — Мальчики, мы отойдем припудрить носик. Не теряйте, — мягко подхватив подругу под локоток, Оля повела ее к выходу. Улыбаясь непринужденной улыбкой гостям, девушка прошептала Томе на ушко: — Ну, ты чего расклеилась?       — Так заметно?       — Невооруженным глазом.       Громов хоть и пил уже шестую рюмку подряд, природную бдительность не растерял — следил взглядом преданной собаки за удаляющейся фигурой подруги. Дима начал подниматься с места с намерением узнать, что приключилось, но пятерня хмельного Марадоны, упавшая юноше на плечо, заставила его остаться на стуле.       — Ты не беремена случаем?       — Да ты что! — шикнула Тамара. — Мы даже не… ты поняла.       — О, Господи… — Белова закатила глаза и, прикрыв рот ладошкой, тихонько усмехнулась. — Аленький цветочек достался чудищу.       — Не смешно, Оль.       К несчастью, такая аналогия как нельзя лучше описывала происходящее. Тома с каждой секундой все больше и больше сомневалась в правильности своего решения. Кольцо тисками сжимало безымянный палец, корсет непозволительно туго обрамлял девичий стан. Вздохнуть полной грудью, как и расслабленно выдохнуть, казалось непозволительной роскошью. Напряжение достигло апогея.       Важно, рассуждала Филатова, научиться жить с жуткими воспоминаниями. Именно они, по мнению девушки, не давали ей повзрослеть и почувствовать облегчение. Панические атаки, будто могильная ограда, заперли ее на несчастном клочке кладбищенской земли, где под холодным гранитным камнем, покоилось счастливое, беззаботное время. Она, плененная дурными воспоминаниями, никак не могла переступить черту, за которой ждало светлое будущее. Прошлое, липкое и страшное, хватало ее ледяными руками и затягивало в небытие.       — Девчонки! — подруг, почти что скрывшихся в коридоре, нагнал Витя. — Вы куда? Две невесты решили сбежать со свадьбы?       — Вообще-то две жены, — Белова вывела Тамару из зала, подальше от любопытных бандитских спутниц. — Сбегать нам уже поздно, — несколько безнадежно дополнила Оля.       Она усадила Тому на бархатный диванчик, что располагался в фойе у огромного, на всю стену, зеркала. Филатова закуталась в пиджак отца, как в мантию-невидимку. Желание спрятаться от всех пульсировало в висках.       — Быть счастливой никогда не поздно, — Пчёлкин заглядывал в глаза рыжеволосой красавицы. — Главное — вовремя понять, что пора рвать когти.       Тамара чувствовала себя третьей лишней, однако, признаться, это было ей даже на руку. Бедняжка пыталась унять дрожь и прийти в себя, пока внимание Оли переключилось на кого-то еще. Мечтая о глотке свежего воздуха, Тома вспорхнула с места и вырвалась на улицу. Сладкая парочка поспешила за ней. Беглянка оперлась плечиком о кирпичную стену, пытаясь совладать с дыханием загнанной в капкан зверушки.       — Томка, что случилось-то?       — Вот наступит день твоей свадьбы и поймешь, — Ольга, точно львица защищающая беззащитного львенка, не подпускала парня к подруге и смотрела на него взглядом, мол, вырастешь — узнаешь, чем еще больше его раззадоривала.       — Обидел кто? Да я их…       — Вить, иди в зал. Девочкам надо посекретничать.       Пчёлкин поморгал посоловевшими глазами, будто бы высвобождая их от пьяного блеска, который мешал здраво смотреть на ситуацию. Отступать он, разумеется, не собирался.       — Фурия? Ты жива, моя старушка?       — Угу…       — Точно? — Витя склонился над девушкой, пытаясь перехватить ее потерянный взгляд.       — Перестань, — Белова потянула парня за плечо. — Иди, пока не попал под горячую руку.       Даже невинное прикосновение способно разжечь в душе влюбленного настоящее пламя. Восторженные глаза, которыми Витя любовался рыжеволосой красавицей, говорили куда красноречивее комплиментов. Для влюбленного Пчёлкина не существовало никого на свете, кроме одной и неповторимой Оли Беловой, которую он так страстно желал видеть рядом с собой.       — Возвращайтесь поскорее. А то пропустите все веселье, — Витя игриво стукнул Ольгу по оголенному плечику и с загадочной ухмылкой на лице исчез за дверьми ресторана.       Тома, точнее ее тень, куталась в отцовский пиджак. Его запах, одекалона и сигарет, заменили девушке долгожданный свежий воздух.       — Девочка моя… — Белова прижалась к подруге. — Ну что ты?       — Хочу домой, — всхлипнула Тамара. — Здесь всё чужое. Все чужие! И я чужая…       Плечики заходили ходуном. Ладошки скрыли лицо, искривившееся от горьких рыданий. Она плакала, как маленький ребенок, потерявшийся в толпе равнодушных взрослых.       Ольга понимала бедняжку, как никто другой. Год назад она так же хотела подхватить подол платья и бежать, куда глаза глядят, не обращая внимания ни на потерянную фату, ни на растрепавшуюся прическу. Но стерпела, смолчала. А потом… взрыв. Бессонная ночь у Холмогоровых. Беспокойное утро в думках, куда так рано уехал Саша. Холодная пустая постель… Вновь, вновь и вновь. «Стерпится-слюбится», — утверждали Катя и Татьяна Николаевна. Возможно, стерпится. Но слюбится ли?..       — Что случилось? — из ресторана выскочил Валера.       И слезки Филатовой потекли еще большим, совершенно неподвластным контролю потоком.       Оля отошла в сторону, боясь, что ее снесет ураган, которым парень поспешил к жене. Он прижал любимую к себе, гладил ее по волосам, по спине, которая, к слову, жутко чесалась от треклятого платья. Кружева его напоминали рыболовные сети, в которые угодила глупая, наивная Русалочка.       Терпкий одеколон мужа наглым образом затмил запах отца. Тома поймала себя на мысли, что Валера каждый раз так врывается в ее жизнь — перекрывая все, что дорого.       На улице появился Белов. Оценив накаленную обстановку, он завел Ольгу в ресторан и закрыл за собой дверь.       — Том, в чем дело?       Не такого Фил ожидал. Не думал, что жена будет рыдать на свадьбе, как на собственных похоронах. Ему казалось, все наладилось. Да, из Питера он вернулся злобным, жестким, мечтающим о возмездии куском дерьма, который грубил и хамил всем без разбору. Но Валера действительно пытался прийти в себя, побороть демонов, что беснуются внутри, откопать в душе давно забытый свет. Хотел осмыслить, свыкнуться с мыслью, что натворил — что ради спасения одной жизни посмел пожертвовать четырьмя. Да и Кате с Челищевым вряд ли суждено выжить в проклятом бандитском Петербурге.       — Том, отмолчаться не получится. Поговори со мной. Тебе отец что-то наплел?       — Нет!       Красный свет. Сирена. Нарушение всех мыслимых правил и границ. Как он смеет перекладывать ответственность на отца?!       — Ты знаешь, кто я?       — Что? — нахмурился Фил. — Ты спятила? Или пьяна?       — Знаешь или нет?!       — Знаю! — рявкнул Фил. Раз жена решила общаться в таком тоне, он уступать не намерен.       — Знаешь? А вот я не знаю, кто ты. Я боюсь, понимаешь? Боюсь!       — Меня?       — За тебя! — девушка вырвалась из его рук, отцовский пиджак упал на холодную плитку. Тома махнула рукой на двери ресторана: — Там одни ублюдки, которые зарабатывают тем, что убивают людей. Каждый. Божий. День. Это твои гости? Друзья твои?       — Да что с тобой?       — Мне стыдно, что мой лучший друг сидит сейчас среди бандитов и лицезреет этот… этот… гребанный бал Сатаны! — с презрением и желчью выплюнула Филатова.       — Он может уйти. Никто не расстроится.       Фурия не сдавалась:       — Как скоро эти пьяные мрази начнут стволами мериться? Что в программе: перестрелка или поножовщина?       — Ух, как мы заговорили…       — А тебе что, ответить больше нечего? Наверное, потому что ты один из них!       — Как вовремя ты это поняла.       — Я давно это поняла.       — А что ж тогда с утра строила из себя покорную овечку?       — Потому что дура. Потому что люблю тебя и каждый раз на что-то надеюсь. А надежды нет. Нет ее, слышишь?!       Тома всматривалась в лицо мужа, вновь жестокого, взбешенного, готового кинуться на нее с кулаками. Прорвавшийся генеральский голос вдруг дрогнул, губы затряслись и предательские слезки покатилась по щекам:       — Я не хочу однажды увидеть тебя в гробу. Стоять, лить слезы и приговаривать: «Как же так получилось? Он же был прекрасным человеком».       — И что ты предлагаешь?       — Закругляйся! И не надо закатывать глаза.       — У нас все легально. Никаких махинаций, никаких стволов. Саня всегда был против чернухи. Да я не помню даже, когда последний раз на стрелу ездил.       — В Петербурге, наверное, — ехидно бросила девушка, чем добилась своего — максимально больно, буквально остро заточенным лезвием кольнула мужа.       — Тебя домой отвезти или что? Чего ты добиваешься?       Силы и отвага закончились. Тома сползла по стене, закрыв лицо руками. Единственное, чего она хотела — обернуться вольной птичкой и покинуть это место.       Теплые руки на холодных плечиках. Всепоглощающий запах одеколона и дыхание где-то над ухом.       — Томка, хватит истерить. Я все равно тебя люблю, — хриплый голос, любимый, такой родной. Успокаивающий, заботливый поцелуй, оставленный в висок. До истерики, до совершенно детской и неуместной истерики. — Люблю, даже когда ты становишься сумасшедшей Фурией.       Тамара вжалась в мужа, всеми силами вцепилась в его шею. Сквозь слезы, рыдания и прерывистое дыхание она покрывала его губы жадными, короткими поцелуями.       — Ну, пожалуйста!       — Том, успокаивайся.       Она знает, она уверена на триллион процентов, что его деятельность не закончится ничем хорошим, не принесет счастья никому из тех, кто связан, как звенья, в цепочку обреченных. Но где взять силы, чтобы доказать это мужу? Как убедить его, что опасность бродит сплошь и рядом?       А Валера все прекрасно понимал. Но, как и миллионы тех, кто верил, что проскочит на красный, решил рискнуть.

***

      Следующий час, полтора, а, может, и два прошли, как в тумане. Филатовы получали дары, внимали поздравлениям. Тома не знала ни одного из тех людей, что делали вид, будто желают молодым счастья и добра. Хотелось сорвать с себя кожу и промыть ее в тазике с белизной, чтобы наконец избавиться от этого мерзкого лицемерия.       Истерика однозначно пошла на пользу. Внутри стало так пусто и тихо, будто бочку, до краев наполненную липким дегтем, наконец опустошили. Прав был отец и все гении психологии — нельзя держать негатив в себе. Так или иначе он выйдет наружу, а порой может стать мощнейшим, изнуряющим мучением.       Тому тошнило от одного вида ломящих под грузом еды столов: от икры и колбасных нарезок, от деликатесов и ящиков импортного алкоголя. От этого вычурного богатства, хвастовства. Она бы куда охотнее провела сегодняшний вечер на крыше с Громовым или с папой на кухне, за поеданием шаурмы или за лепкой пельменей.       — Покроется небо пылинками звезд и выгнутся ветви упруго, — фальшивило на верхних нотах жалкое подобие Анны Герман. — Тебя я услышу за тысячу верст. Мы эхо… Мы эхо… Мы долгое эхо друг друга…       Гости гремели вилками, стучали бокалами. Группировка около-спортсменов, восседающая по правому флангу, совершенно потеряла людской облик — парни напились в хлам и коверкали романтичную песню, что выла со сцены бульварная певичка. Место ей максимум в кабаке, а она, блаженная, наверное, грезила сценой Большого и разучивала главные оперные роли.       — И мне до тебя, где бы ты ни была, дотронуться сердцем не трудно. Опять нас любовь за собой позвала. Мы нежность… Мы нежность… Мы вечная нежность друг друга…       От Валеры хотелось отодрать эту гадкую тень, что вцепилась в него мертвым хватом. Она нагло затмила собой добродушного парня, в которого Тамара когда-то влюбилась до беспамятства. Ради которого была готова перекроить свою жизнь. Ради которого была готова поломать свою жизнь?..       — И даже в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга я знаю с тобой не расстанемся мы. Мы память… Мы память… Мы звездная память друг друга…       Валера держал ее руку в своей. Гладил, ласкал, переплетал их пальцы, и ради этого ощущения Тома без лишних размышлений сиганула бы за ним в любую пропасть.       — Так, стоп! Стоп! — Белов захлопал в ладоши и, опрокинув в себя стопку водки, двинулся к подиуму, откуда гостей развлекали музыканты. — Утираем слезы, мальчики и девочки. Мы на свадьбе, а не на поминках. Опричники, за мной!       Космос и Пчёлкин с загадочными ухмылками встали из-за столов и поплыли к сцене. Тем временем Саша, знатно похрабревший с графина водки, растолкал музыкантов и беспардонно отобрал у певички микрофон.       — Отдохни, маленькая. Хватит гланды рвать… Фила, брат! — обратился он к Валере, который не был посвящен в коварные планы друзей. — Помнишь, ты у меня на свадьбе пел? Так вот пел ты отвратительно!       Гости засмеялись и согласно зааплодировали, а кто-то из ореховских даже затянул душевное: «Я начал жизнь в трущобах городских».       К Саше вразвалочку подошел Витя и обхватил товарища за шею. Хитрющий донельзя Холмогоров чуть задержался за кулисами, а затем под радостные возгласы зрителей появился на сцене с гитарой, что много лет назад, кажется, еще в прошлой жизни, скрашивала четырем парням из Западного Бирюлево уютные вечера в беседке. Космос передал инструмент в умелые руки владельца. Молодожены, предвкушая нечто интересненькое, встали из-за стола.       — Считай, это моя тебе ответка, — интригующе улыбнулся Белов, всматриваясь в лицо лучшего друга. — Дитя подземелья, ёпа мать.       Его пальцы уверенным движением привели струны в действие. Мелодичный звук эхом полился по залу.       — Ну что, попоем? — с ухмылочкой на устах спросил в микрофон Пчёлкин, на что воодушевившиеся гости одобрительно загалдели.       Космос размахивал руками, заводя и без того активную толпу. Он поглядывал на Людочку, что тихонько смеялась и слегка осуждающе качала головой. Малышка Женя вскочила с места, готовая броситься в пляс.       — Всю мою жизнь я иду ко дну. Всю мою жизнь я искал любовь, чтобы любить одну… — взгляд Вити скользнул по загадочно улыбающейся Ольге и стремглав ретировался в центр зала.       — Они сказали, нас поздно спасать и поздно лечить, — подпевал товарищу Холмогоров, любуясь своими белокурыми спутницами. — Плевать! Ведь наши дети будут лучше, чем мы. Лучше, чем мы…       — Когда меня не станет, — Белов вдарил по струнам, — я буду петь голосами моих детей и голосами их детей. Нас просто меняют местами. Таков закон Сансары — круговорот людей. Ой, мама…       Татьяна Николаевна, вселенская душа и сердце, утирала материнские слезы. Катерина, заботливо прижимающая старшую сестру к груди, состряпала смешное гневное лицо и пригрозила племяннику кулаком — мол, опять довел мать, шельма!       Тамара прильнула к мужу и шепнула ему на ухо:       — У меня мурашки.       Валера ухмыльнулся, боясь признаться, что и сам испытывает мощнейший прилив светлых чувств в груди. Он накрыл ее дрожащие пальчики своей рукой.       — Нас не стереть! Мы живем назло. Пусть не везет, но мы еще свое возьмем! — Пчёлкин отсалютовал слушателям бутылочкой виски, на что получил громогласный отклик от людей Миши Новикова, более известного в широких кругах под именем Кабан.       — Это небо вместо сцены, здесь все вверх ногами. И эти звезды в темноте — тобою, Люда, зажжённый в моей душе фонарик! — гигант-бандит Космос послал возлюбленной трогательный воздушный поцелуй. Жестами он зазывал малышку Женю, обожающую внимание, к себе на сцену.       — Тысяча меня до меня и после меня будет, — продолжал Белов, — тысяча меня и в тысячах не меня — всюду тысяча меня… Подпеваем, братья!       Катальские повскакивали с мест. Скиппи, Марадонна и Башка засвистели на весь зал. Данила, обнявшись за плечи с Громовым, бандиты с Урала, из Ростова, питерские и московские головорезы — все дружно заголосили с бригадирами:       — Когда меня не станет, я буду петь голосами моих детей и голосами их детей. Нас просто меняют местами. Таков закон Сансары — круговорот людей… Ой, мама!       Преисполненная чувств Тамара расплакалась на плече у Валеры. Молодожены, которым ребята посвятили песню, были растроганы до глубины души.       — Горь-ко! Горь-ко! — вопил пьяный в щепки Вася Васильевич, которого тут же поддержала толпа.       Пребывая в потоке любви и светлых эмоций, что посылали Филатовым друзья и окружающие, пара слилась в поцелуе. Они растворялись друг в друге, и музыка, голоса, аплодисменты, крики стали приглушенным фоном, ушедшим на второй план аккомпанементом их чувств. Еще недавний скандал казался пережитком прошлого.       И Валера, и Тома, погрязшие в страхах и сомнениях, как в беспощадных топях, вдруг осознали, что навязчивые мысли исчезли, испарились. Любовь и абсолютнейшее счастье прогнали боль прочь, зажгли в темном пространстве, накрывшем душу беспросветной тенью, яркий, ослепительный свет.       Женька, которой еще, наверное, ни один человек на свете не сумел отказать, вытянула сопротивляющихся Люду и Ольгу Белову за собой на сцену. Космос подхватил малышку на руки и поднес к стойке с микрофоном. Звонкий, как ручеек, детский голосок юрким зайчонком запрыгал по стенам ресторана:       — Когда меня не станет, я буду петь голосами моих детей и голосами их детей! Нас просто меняют местами! Таков закон Сансары — круговорот людей! Ой, мама!       Выступление юной примадонны было принято страшными бритоголовыми дядьками на «ура». Мордовороты, так гостей окрестил отец Тамары, от всей души умилялись очаровательной малышкой и пили за здоровье будущих Холмогоровых, предсказывая им скорую свадьбу и появление десяток маленьких Аврор и Марсов.       Оля и Людочка, которым Пчёлкин что-то настойчиво шептал на ухо, переглянулись и прильнули к микрофону:       — Когда меня не станет, — дуэт нежнейших девичьих голосов получил громогласные аплодисменты, — я буду петь голосами моих детей и голосами их детей… Нас просто меняют местами. Таков закон Сансары — круговорот людей. Ой, мама…       Витя, стоя за спинами девушек, задрал руки и активно захлопал в ладоши, требуя от зрителей еще большей поддержки. Космос кружил Женьку в танце, Белов, не прекращая петь и играть, освещал своей улыбкой зал сильнее, чем хрустальные люстры.       Практически не видя лиц вокруг за потоком льющихся слез, Тома все же нашла глазами Громова. Юноша, благодаря усилиям Пчёлкина, хмельной и сияющий, пусть и не громче Хлебникова, но все же подпевал выступающим. Дима поймал взгляд новоиспеченной Филатовой (навсегда Ланской!) и, ухмыльнувшись в своей манере, задорно подмигнул.       — Нас просто меняют местами, — басили они, обнявшись с не менее хмельным Багровым. — Таков закон Сансары — круговорот людей… Ой, мама!..

***

      Время перевалило за полночь, Тома валилась с ног. Фужер шампанского и половинка бутерброда, которым ее угостил добряк Космос — вся еда невесты за этот бесконечно долгий день.       Сестры Беловы покинули ресторан, родители Люды, хвала небесам, забрали Женечку домой, и будто какая-то неведомая сила, сдерживающая бесов за вратами ада, ослабла. Гости уливались спиртным, выкрикивали грязные частушки, хватали официанток за мягкие места, требовали хлеба и зрелищ. Наверное, кто-то и спустя года будет рассказывать знакомым, как здорово погулялось на свадьбе Филатовых, но в памяти Тамары этот день навсегда останется без положительной рецензии.       — А я говорю, Белый, на Кавказ надо рыпнуться, — соблазнял Катальский своих некогда подчиненных, ныне соратников. — Оружие, наркота… Слышишь этот звук?       — Какой ещё звук?       — Шелест денег, конечно же. Бабки, бабки, бабки!       — Дурак ты, Катал, и не лечишься, — подытожил разговор Космос и подлил всем водки.       Парни сидели за столиком у почетных гостей. После смерти Олега, лучшего друга, а по совместительству партнера Катал все больше и больше работал с Воркутой и Алмазом. Первый кличку получил за внушительный срок пребывания в местах весьма отдаленных — в северной колонии строгого режима. Второй прибыл в Москву тоже издалека — из Якутии, что славится баснословным количеством алмазных месторождений. Мужчины легальный бизнес отрицали: по их мнению, паиньки бандитами быть не могут, а ходить по струнке перед федералами — «западло». Посему поведение, а именно хирургическую осторожность Белова, они не понимали.       — Сань, ну правда. Что мы, вечно на месте топтаться будем? На алкашке империю не построить, — Пчёлкин, вероятно, услышал этот эфемерный звук, про который говорил Катал. Шелест денег будоражил душу.       — А на контрактах с коммерсами можно, — отрезал Белов и осушил очередуюю рюмку. — Пчёл, не вижу изюма рисковать. Тебе плохо, что ль, живется?       — Всегда есть, куда расти.       — Белый, такое на трезвую обсуждается, — вселенский разум говорил устами мудрого не по годам Алмаза. — Тебе предлагаю не делать поспешных решений, а нам, — он смерил кристально-серыми, точно драгоценный камушек, глазами Воркуту, — никого не торопить.       Валера не отрываясь следил за Тамарой. Она сидела через три столика, с Олей и Людой. Девушки тщетно пытались развеселить подругу, но каждая предпринятая попытка была заведомо проигрышной — Филатова была чернее тучи и лишь изредка, больше из уважения, вскидывала уголки губ. Однако все резко изменилось, когда пижонской походочкой к ней подплыл высоченный парень: девушка тут же заулыбалась, будто ей вручили огромного плюшевого медведя или выигрышный лотерейный билет.       — Это че за оглобля около твоей трется? — подливал масла в огонь Пчёлкин. Как черт, что занял левое плечо и нашептывает дурацкие идеи.       Фил смерил пьяного вусмерть друга тяжелым взглядом:       — Ты с этой оглоблей чуть ли не на брудершафт выпивал.       — Я?! Да быть такого не может.       Борясь с желанием опрокинуть стол (да чтоб погромче, с дребезгом фужеров и бокалов), за которым так мило ворковала жена с каким-то отморозком, Валера поднялся с места и направился к ним.       Тома будто спинным мозгом почуяла сердитый взгляд супруга и, по мнению Фила, назло ему побрела к столу молодоженов под ручку со своим дружком.       Алкоголь кипел в венах. Ладони сжались в кулаки. Глаза налились кровью, а зубы оказались стиснуты до хруста. К счастью или к сожалению, тет-а-тет с ненавистным соперником был прерван появлением незванных гостей. В дверях появились трое лиц чеченской наружности. Гости смолкли, бригадиры насупились. Пацаны, Марадона, Тайсон, Карельский и прочие, точно бойцовские псы, были готовы разорвать чужаков голыми руками. Чужаков, которые год назад погубили их друзей, Салагу и Фому.       — Салам, братья! — кинул чеченец, шествующий по центру.       — Насмехается, сука… — прошипел Космос и до побелевших костяшек сжал рюмку в кулаке.       — Тихо, — шикнул Белов и поднялся из-за стола. — Салам пополам, Адамчик. Что забыл на наших землях?       Чеченец зашелся мерзким, сиплым смехом. Словно облезлая гиена лаяла на сородичей.       — Давно ли ты под себя центр подмял, Белый? Что-то не припомню.       Валера наглым, собственническим движением вырвал оцепеневшую Тамару из рук Громова. Девушка почувствовала, как кровь стынет в жилах — чеченский акцент, словно очередь автоматных выстрелов, ранили ее беззащитную душу. Дима исподлобья наблюдал за незваными гостями. Подробностей о натянутых взаимоотношениях между двумя кланами он, разумеется, не знал, однако чувствовал — их есть, за что ненавидеть. Адреналин, подскочивший в крови, в мгновение ока смыл хмельной флер, что туманил весь вечер глаза.       — Пойдем покурим, Адамчик? Объясню как раз, кого и когда я подмял.       — Ну пойдем, коль не шутишь.       Усаживая жену за стол, Фил задел рукавом бокал с вином. Алые пятна расплылись по скатерти, вызывая у девушки самые неприятные ассоциации.       — Ты куда? — она вцепилась в предплечье мужа, словно боялась упасть с верхушки горы.       — Сиди здесь, — безапелляционно шепнул Валера и, запечатлев поцелуй на виске любимой, поспешил за бригадиром. Витя, Космос, Карельский и Скиппи исчезли за ним в коридоре.       Дима быстрым шагом подошел к подруге и плюхнулся на место Фила:       — Чё за кипиш?       — Не знаю. Я не знаю… — голос дрожал, был готов в очередной раз сорваться на плач.       — Чё за дядьки?       — Да не знаю я! — прикрикнула Тома, приковав к себе взгляды всех присутствующих. Хотелось схватить со стола нож и повытыкать их чрезвычайно любопытные глаза. Оля и Люда, прикрыв губы, вжались в спинки стульев. — Просто люди.       Кому-то из присутствующих пришло в голову приказать музыкантам и дальше веселить честной народ. Недо-оркестр, обладающий, судя по всему, отличным чувством юмора, решил исполнить мотивчик мелодии «Как упоительны в России вечера». Наверное, игра скрипачей на палубе тонущего Титаника звучала так же нелепо. Хотя с другой стороны, их музыка стала красивейшим и храбрейшим жестом в истории, жизнеутверждающим, бесстрашным. Не попыткой сбежать от реальности или устроить пир во время чумы.       Терпение подходило к концу, Тамара из последних сил сдерживала внутри бурю. Будет очень обидно, если именно Громов станет козлом отпущения.       — Ну не злись, Ланская. Морщинки раньше времени появятся.       — Филатова, — прорычала девушка.       — Не, — парень ухмыльнулся и бестактно отхлебнул из ее бокала, украшенного в свадебных традициях кружевом. — В моем сердце ты навсегда Ланская.       Порой запятая или ее вынужденное отсутствие означает куда больше многоточий.       — Куда собрался? — Тамара крепко, чуть ли не ногтями, схватила мужское запястье. Сердце Димы стучало ровным, уверенным ритмом. — Совсем рехнулся?       — А чё? Пойду покурю.       — Не ходи туда. Хоть ты не лезь.       — Почему? — Дима состроил удивленное, наивное личико. — Там же «просто люди».       Мягко одернув руку, Громов вальяжной походкой, руки в брюки, направился к выходу. Багров, Тайсон и Марадона, наплевав на распоряжение Макса, ринулись следом.       Бригадиры, оцепленные в круг толпой чеченцев, вели разговор с противниками на парковке.       Адам Байцаев, главарь чеченской шайки головорезов, представлял из себя невысокого, поджарого парня, лицо которого покрывала густая, как дремучий лес, иссиня-черная борода. Его глаза болотно-зеленого оттенка затягивали соперников, точно топи. Взглядом Адам, казалось, был способен ломать кости, выворачивать суставы и перерезать глотки.       — Не быкуй, Белый, — провокатор выдохнул в лицо Саше сигаретный дым.       Космос дернулся в порыве вступиться за честь товарища, но его удержал Пчёлкин. Он знал: стоит сделать одно лишнее телодвижение и под ребром окажется хорошо заточенный нож.       — Слишком грязно играют черти, — шепнул Витя, на что Холмогорову оставалось лишь недовольно раздувать ноздри.       Подоспевшая на выручку помощь встала позади своих полководцев. Громов расположился за спиной Валеры.       — Теперь вам бежать не к кому, Белый, — продолжал измываться чеченец. — Антибиотик больше не поможет. Да он, будь уверен, и сам на тебя зуб точит. А клыки у старикашки — будь здоров.       — Придется старикашке челюсть из титана вставлять. Я пацан крепкий — хрен прокусишь.       — И не таких прокусывали, поверь.       — В чем суть базара? — вспылил Фил. Свадьба окончательно и бесповоротно испорчена. Торжество любви, праздник двух влюбленных сердец обернулся бедой. Томка ему этого никогда не простит. — Припугнуть нас решили?       — Нет! Передать дружеский «привет» от Гургена.       — Никак не сдохнет… — Космос сплюнул на асфальт.       Дима внимал каждому слову и, к своему ужасу, понимал, что некоторые имена когда-то давно слышал от брата: журналист писал не только о куплленных представителях органов власти, но и о верхушке мафиозного айсберга.       — Ты, Белый, объяснил бы своим, что такое уважение к старшим, — Байцаев напрягся и встал вплотную к Космосу. Невзирая на разницу в росте, чеченец умудрялся смотреть как бы сверху вниз. — Или придется мне провести воспитательную работу.       — Адамчик, родной! Ты бы не командовал, а лучше своих желторотиков научил не соваться на чужие земли. Люди говорят, ваши вчера опять на Рижском ошивались. Какого хера?       — Не многовато у тебя земель, Белый? Слишком много ты к рукам прибрал. Ты знаешь, у меня ведь на Родине ворам кисти отрубают… — недобро ухмыльнулся Байцаев, обнажив полированный до блеска вайнахский кинжал. Металл блеснул в темноте мертвецки холодным светом. Хищные глаза, полные презрения и издевки, метнулись к Валере: — Кстати, поздравляю со свадьбой.       Фил напрягся всем телом. Секунда, ещё хоть одно слово и он вгрызется мерзавцу в кадык.       — Так и женился на той сучке, которую Шамиль поймал?       Удар, удар, удар, каскад ударов. Валера повалил ублюдка на асфальт, превращая его гнусную физиономию в фарш. Невидимый рефери ударил в гонг, бой начался. Стенка бросилась на стенку, правда, одна количественно уступала второй. Но качественно… Тайсон, гора мышц, раскидывал чеченцев, словно тюки сена. Марадона и Скиппи работали кулачищами, как бесперебойные колотушки. Макс уложил троих, правда, двое из них, казалось, уже никогда больше не встанут. Громов и Данила бросились в рукопашную на подлецов, что со спины хотели напасть на Валеру с кинжалами. Витя протрезвел в одночасье, когда на него навалилась стокилограммовая бородатая туша, которой Белов и Космос помогли отправиться в нокаут.       Катальские, ореховские и около-спортсмены, рассерженная толпа небезучастных гостей хлынула на парковку. Остальные, к сожалению, большинство, не захотели встревать в чужие разборки, особенно с кровожадными чеченами: еранцевские, солнцевские и многие другие хотели лишь веселиться и пить за чужой счет.       Завидев подкрепление, налетчики спешно распределились по машинам и удрали, поджав хвосты. Победителей чествовали триумфальными криками, скандированием их славных имен. Из ресторана начали выходить любопытные зеваки, допытываясь, чего же хотели чеченцы от бригады Белова.       Громов расположился на лестнице, запрокинув голову — из носа сочилась кровь. Рядом с ним в белоснежном платье на грязных ступеньках сидела Тамара. Завидев разбитое лицо, покрытое ссадинами и рассечками, девушка вновь разрыдалась горючими слезами.       — Так, бесхребетный пластилин, — Дима толкнул подругу, как своего в доску пацана, по плечу, — а ну живо подбери нюни. И воспитай наконец в себе характер. Ноешь, как девчонка. Я ещё не умер даже.       — Я знала, что так будет. Я знала! — девушка срывалась на истерику. Мысленно она проклинала этот чертов день.       — Да угомонись ты, Ланская. Какая свадьба без мордобоя?       К ребятам подошел Валера. Томе показалось, будто от его фигуры тянет вселенским холодом. Девушка демонстративно отвернулась.       — Ты как, герой?       — Как заново родился, — криво ухмыльнулся Громов и сплюнул на ступеньки кровавую слюну.       Тяжело, даже виновато вздохнув, Фил сел рядом с женой. Она смотреть на него не собиралась.       — Том, прости, — шмыгая разбитым носом, Валера мотал головой. Что тут скажешь в свое оправдание? Чего еще можно было ожидать? Зря только надеялся, что всё пройдет по-людски. Это уже входит в традицию — получать на свадьбе заряд адреналина. — Я надеялся, что так не произойдёт.       Девушка резко повернула голову к мужу, намереваясь высказать все, что думает. Желание было только одно — швырнуть кольцо ему в наглую рожу и завтра же подать заявление на развод. Но столкнувшись взглядами, почувствовав все сожаление, что испытывал в этот момент Валера, запал Фурии погас. Дико уставшая и совершенно опустошенная, Тома склонила к нему на плечо голову.       — Может, устроим еще одну свадьбу? Нормальную?       Услышав такое предложение, Тамара истерично засмеялась. А Громов, осмотрев перепачканный пылью, песком и кровью костюм, решил, что терять уже нечего, и улегся на ступеньки.       — Пардон, ребята, но я, пожалуй, не приду. Мне бы после этой в себя прийти, — довольно ухмыльнувшись непринужденному смеху присутствующих, юноша протянул Валере ладонь. — Кстати, я Дима.       — Тот самый Громов? — пожимая руку, ухмыльнулся Фил.       — Да почему тот самый-то? Ланская, я что, местная знаменитость?       — Филатова, — хором поправили молодожёны.

***

      Провожали Валеру и Тому без особого энтузиазма: без ракет, запущенных в небо, без пьяных песен под окнами, без пожеланий бурной брачной ночи. Спутницы бригадиров были погружены в свои горькие размышления, парни в свои. Разговор с чеченами наложил отпечаток, оставил след в душе, точно грязными ботинками. Ясно было одно: расслабляться нельзя ни в коем случае. Опасность может подстерегать где угодно. Фила нисколько бы не удивила граната, натянутая на леске около их квартиры.       — Неужели этот день закончился… — выдохнула Тома, сбрасывая туфельки, превратившие ступни в две опухшие сардельки. — Ноги сейчас отвалятся.       Что-то, некое смущение или неловкость, мешало ходить ей по квартире, как по собственному дому. Валера заметил, как скована девушка, и подхватил ее на руки:       — Давай я побуду твоими ногами? Куда изволите, госпожа Филатова?       — Все равно, — словно маленький, дрожащий котенок, она обвила мужа за шею и прижалась теснее. — Лишь бы с тобой рядом.       В спальньной комнате молодоженов дожидалась кровать, устеленная лепестками роз. Людочка сказала, что Тома обязательно оценит такой романтический поступок. Однако лепестки за день съежились, пожухли, превращая супружеское ложе в какое-то могильное место, которое очень давно никто не прибирал.       Валера водрузил жену на кровать, даже не мечтая прикоснуться к ней сегодняшней ночью.       — Я так устала, — вторила его мыслям девушка, развалившись на кровати. — У нас, наверное, и брачная ночь получится через задницу. Давай сегодня не будем рисковать.       — Через задницу? Звучит соблазнительно, — сально ухмыльнулся Фил, за что получил подушкой в лицо.       — Я, правда, устала.       — Понимаю. На твоем месте я бы вообще прогнал себя ночевать в кладовку, — хмыкнул Фил, стягивая осточертевший галстук, которым хотелось удавиться. — В детском доме меня чуть ли не каждый день отправляли в чулан.       — Ты был такой непослушный?       — Да нет. Просто в приютах у воспитателей нет других развлечений.       Часы на тумбочку, запонки рядом. Пиджак на выкидку, рубашка на тряпки. Все действия механические, бездушные, лишенные какого-либо осмысления. Голова абсолютна пуста, а душа вывернута наизнанку.       Издав мученический вздох, Тома села на кровати:       — Мне с платьем без тебя не справиться. Помоги, пожалуйста, расстегнуть, а потом топай в кладовку.       В холодном свете луны ее фарфоровая кожа казалась совсем прозрачной. Она как видение, как что-то эфемерное, иллюзорное, могла в любой момент исчезнуть из рук. Фил прижался губами к плечику, с которого манящим, волшебным движением соскользнули локоны. Тамара перекинула волосы на правую сторону, оголив соблазнительную линию шеи. Она придерживала руками лиф свадебного платья, пока мужские пальцы пытались справиться с замысловатой застежкой и непокорными ленточками корсета.       Изгибы женского тела беспощадны, поскольку слишком соблазнительны. Шея манила своим изяществом, дурманила запахом. Нежные поцелуи оставляли за собой едва влажную дорожку, вынуждая девушку прикрыть глаза и дышать все чаще и прерывистее.       Прикосновения посылали по телу невероятнейшие импульсы, заставляли трепетать всем существом. Валера целовал осторожно, мягко, подбираясь все ближе и ближе к таким желанным губам. Прижавшись спиной к твердой груди мужа, девушка впервые за весь вечер почувствовала себя в безопасности. Хотелось оставаться в плену этих рук, обвивших ее под грудью, чувствовать тяжелое дыхание на своей коже, умирать и возрождаться от каждого его прикосновения.       Поцелуи становились настойчивее, а их вкус все слаще, приторнее. Тома чувствовала биение второго сердца своей кожей — они бились в унисон, разделяемые лишь слоем тел. Хриплый голос повторял ее имя, как молитву. Самую грязную и пошлую, от которой подгибались ноги и ныло там, в жарком сосредоточии женского начала.       Развернувшись лицом к мужу, Тамара нетерпеливо начала расстегивать его рубашку, буквально отрывать пуговицы от ткани. Задыхающиеся, ненасытные, мокрые поцелуи оставляли на припухших губах укусы, сводили с ума. От его прикосновений бросало в жар. Грудь, которую парень жадно сжимал в своих ладонях, вздымалась, воздуха отчаянно не хватало. Валера застонал низким гортанным звуком и, прижав любимую к себе, перекатился на кровати, чтобы девушка лежала головой на подушке, а он возвышался над ней.       Тома бесстыдно скользила руками по его телу: по напряженному торсу, по груди, покрытой жесткими волосками, по рельефным, как живописные холмы, мускулам крепких рук, изучая и запоминая каждый миллиметр кожи.       Платье и брюки остались на полу, кружевные трусики и его белье валялись у изножья кровати. Мужская нежность, граничащая с грубостью, затмевала реальный мир. Ее чувственные выдохи, волнующие стоны, то, как она извивалась от поцелуев и прикосновений, заставляло сердце колотиться в груди в бешеном ритме. Его осторожные, вместе с тем горячие движения внутри не ощущались как вторжение или нарушение личных границ — возлюбленные были продолжением тел друг друга. Он целовал ее покрытые румянцем щеки, губы, с которых слетали дурманящие разум стоны. Мир плыл перед глазами. Под прикрытыми веками Тома видела, как взрывались миллиардом искорок звёзды далёких галактик.       Она искала в его губах спасение, наслаждаясь, точно сумасшедшая, каждой минутой этой прекрасной, сладострастной пытки. Ноги судорожно затряслись, а мышцы напряглись, как натянутые струны. Тело накрыло волнами чувственного экстаза. Слившиеся воедино тела, свободные от мыслей и личностей, испытали таинство наслаждения.       Зарывшись носом в ее мягкие волосы, Валера смаковал приятный факт: несмотря на многолетний сексуальный опыт, он впервые занимался любовью.