Дети подземелья

август 1992-го…

      Игривым ветерком утренняя прохлада бродила по рельефу смуглых рук: по предплечьям, что украшали ярко выраженные вены, по пальцам, на одном из которых блестело обручальное кольцо. Поежившись от ощущения холода на голом теле, Валера, разнеженный приятными сновидениями, попытался нащупать одеяло. Безрезультатно. Должно быть, жена, впрочем, как и обычно, завернулась в покрывало, точно в мягкий кокон, оставив супруга не у дел.       Не открывая глаз, Фил улыбнулся в подушку: его крайне забавляли бытовые привычки Томы — все из крайности в крайность, как и она сама. Томка пила кофе и чай строго без сахара, зато выбирала самые сладкие десерты. Стеснялась ходить по улочкам курортного города в шортах, однако по дому разгуливала в полуголом виде. На ночь оставляла окна распахнутыми, при этом спала, укутавшись по макушку в одеяло. Ходячее противоречие.       Наблюдать за ней, подмечая нюансы — большое удовольствие. Валера любовался, как новоиспеченная госпожа Филатова мило морщит носик во сне, как сосредоточенно собирается у зеркала, пытаясь совладать с непослушными волосами. Сонная, растрепанная и дико вредная по утрам, она все равно была самой прекрасной на свете. Его жена. Только его.       Фил так давно не видел плохих снов, что уже с трудом различал, где явь, где правь. Медовый месяц стал, пожалуй, самым сказочным периодом его круто изменившейся жизни. Спокойствие, безопасность и всеобъемлющее чувство любви плескались в груди безграничным океаном. Валера ничего не боялся, не думал о плохом. Настало то самое счастье, к которому он так долго стремился.       Сладко зевнув, потянувшись, парень открыл глаза и перевел взгляд с опустевшей кровати на балкон: в янтарно-золотистых лучах рассвета купалась фигурка, завернутая в одеяло. Преодолев препятствия в виде полусобранных чемоданов, Фил бесшумно подкрался к возлюбленной:       — Доброе утро, — губы нежным поцелуем коснулись девичьей шеи, а руки собственническим движением прижали госпожу Филатову к груди супруга. Накрыв его пальцы теплыми ладошками, девушка обмякла в объятиях, подставляя шейку под приятнейшие ласки.       — Последнее утро, — скорбно заключила Тамара и тяжело вздохнула: — Как же быстро месяц пролетел.       — Почти полтора, — обдавая изящную шею горячим дыханием, Валера вел дорожку к губам любимой, отчего внутри все трепетало. — Мы сюда еще обязательно вернемся.       Вид с балкончика, что больше напоминал уютный райский уголок, открывался чудесный. Стоя здесь, среди лиловых цветов клематиса и листвы китайского лимонника, можно было лицезреть золотой пляж и свободолюбивое Черное море.       — Интересно, многим ли женам мужья дарят дома на берегу моря?       — Только самым лучшим, — шепнул Валера и потянулся за поцелуем. Одновременно нежным и страстным, чувственным, разгорающимся за секунды, словно пожар из искорки.       Лучше тебе не знать, девочка, на какие деньги куплен этот дом. Лучше не знать.       С моря тянул прохладный ветерок. Здороваясь с солнышком, кричали белокрылые чайки. Первые лучи огненного шара раскрасили небо в бесконечно-розовое полотно. Волны разбивались в пену о золотистый песок, словно вот-вот на берег снизойдет богиня любви — красавица Афродита.       Сладострастный поцелуй, от которого у девушки подкашивались ноги, был нагло прерван телефонной трелью. На прикроватной тумбочке, вибрируя и пиликая, трезвонил сотовый Валеры.       — Кому не спится?       — Наверное, Космос опять налакался, — хмыкнул Фил, не намереваясь прерывать супружеские ласки.       А телефон не умолкал. Некто крайне настойчивый, вероятно, не считал чужой медовый месяц и пятый час утра помехой для столь раннего звонка.       — Ответь. Видимо, что-то срочное.       Страдальчески вздохнув, Валера отпрянул от жены и походкой, говорящей о желании убивать, направился к треклятому телефону.       — Да!              Облокотившись о перила, девушка с хитрой ухмылкой наблюдала за суровым мужем из-за плеча.       — Макс, ты время видел? У меня вообще-то отпуск. Медовый м… Что?..       Валера вдруг в лице переменился. Заметив испуг, тотчас мелькнувший в глазах жены, он натянуто улыбнулся и помотал головой, мол, ничего экстраординарного, не волнуйся. Тем не менее бригадир спешно ретировался в коридор, оставив обеспокоенную Тамару наедине с мрачными мыслями.       Действительно, ничего экстраординарного. Просто разборка, просто перестрелка. Просто очередной труп в рядах армии Александра Белова. Очередная загубленная жизнь, ставшая платежом за домик на берегу моря. Траншем в сказочную, беззаботную жизнь.

сентябрь 1992-го…

      В Москве солнце светило так же ярко, как и в Ялте. Даже там, где, кажется, место лишь тучам и туману. Вороньё, будто кем-то нареченное местными стражами порядка, внимательно следило за визитером, что пожаловал на чужие земли. Держа в руках три букета кроваво-красных роз, Валера брел среди чьих-то имен и застывших навеки лиц, среди гранитных плит и мраморных изваяний.       Словно прогуливаясь по хроникам собственной жизни, по воспоминаниям о людях, кто был безмерно дорог, Фил остановился у первой точки. С черно-белой фотографии, замершей на холодном надгробии, на гостя смотрел неизменно лукавым взглядом седовласый мужчина. Прошедший войну солдат, талантливый спортсмен, искусный педагог и наставник. Первый человек, искренне поверивший в Валеру.       Соколовский Лев Леонидович. 31.05.1923 — 03.10.1990       …Забежав в раздевалку, мальчонка, полный обиды и гнева, сорвал с рук боксерские перчатки и швырнул их в дальний угол. Утерев слезы предплечьем, малыш сел на лавку и, хлюпая носиком, принялся остервенело разбинтовывать кисти.       Со скрипом отворилась дверь. В плохо проветриваемую, тесную комнатушку ворвался яркий, пряно-мыльный аромат. Это он пришел, тренер, но Валера не посмеет взглянуть в его глаза: как слабак какой-то, он умудрился профукать свой первый, а теперь-то уж наверняка и последний бой на городских соревнованиях. Позор на всю жизнь. Стыд неимоверный.       Лавка прогнулась под весом Соколовского и тяжелая, теплая рука легла на подрагивающее от раздирающих душу чувств плечико. Мальчонка упорно продолжал прятать заплаканную мордашку: он же всех подвел, команду опозорил и теперь Лев Леонидович ни за что на свете не захочет его тренировать — такого бездарного, жалкого, ни на что не способного слабака.       К счастью, Соколовский был иного мнения. Мужчина так и норовил поймать на себе взгляд воспитанника.       — Ну, полно, соколик. Что голову повесил?       — Я Вас подвел, — еле сдерживаясь, поджав трясущиеся от обиды губы, выдавил мальчонка. — Вы мне перчатки подарили, а я… а я…       И дурацкие слезы потекли по щекам. Закрыв лицо ладонями, с которых жалкими ленточками свисали так и не развязанные бинты, юный боксер зашелся в плаче. Как какой-то сопливый малолетка, а вовсе не десятилетний, взрослый человек.       Соперник одержал безоговорочную победу, буквально разгромил Валеру за считанные минуты. Помнится, юное кареглазое дарование извечно ворчал: ну почему Лев Леонидович даже на тренировках требует от соколиков (так он называл своих учеников) напяливать неудобный шлем? Ведь хочется, как юниоры — выглядеть круто и мужественно. Как самые настоящие, профессиональные боксеры! Теперь же, когда ринг и зал перевернулся вверх тормашками от мощнейших хуков противника, Валера причины осознал.       Удар, удар, еще удар и капа полетела на пол. Удар, снова удар и толпа болеющих заулюлюкала, скандируя имя победившего гладиатора. Чертов Володька Скипкин!..       — Я больше никогда не выйду на ринг, — сдирая буквально вместе с кожей бинты с рук, сокрушался Валера. — Мне там не место. Мне нигде нет места!       — Не говори глупостей, — Лев Леонидович взял трясущиеся ладошки в руки и спокойными движениями освободил их от оков спортивных бинтов. — Думаешь, я никогда не проигрывал? Или Борис Лагутин? Чтоб ты знал, твой кумир проиграл аж одиннадцать боев. Одиннадцать! Но он не сдался. Да в него даже тренер собственный не верил, а паренек вдруг собрался и как давай штамповать победы!       Казалось, ничто не способно поселить в израненной душе сиротки уверенность. Каждый свой шаг, осечку и неудачу Валера воспринимал слишком близко к сердцу. Мальчонка был безутешен.       — Поговаривают, — интригующим голосом продолжил Лев Леонидович, — Борис Лагутин пришел в секцию таким же робким парнишкой. Мягкий, застенчивый, донельзя меланхоличный — ну абсолютно неперспективный боец! Да и шел ему уже семнадцатый годок. Но ты-то у нас парень молодой, — Соколовский задорно похлопал воспитанника по спинке, ссутуленной под тяжестью провала, — еще успеем взрастить характер!       Усомнившегося в собственных силах малыша вряд ли хоть что-то могло приободрить. Жизнь кончена, считал юный Филатов. Но Лев Леонидович, как и Борис Лагутин, к слову, двукратный олимпийский чемпион и гордость Советского Союза, не отступал:       — Переволновался, разнервничался, ну с кем не бывает? Первый бой как-никак! Как говорит моя Таисюшка, первый блин всегда комом! — Лев Леонидович от души хохотнул, но не получил должной реакции от подопечного, что продолжал быть чернее тучи. Приобняв любимого соколика за плечи, мужчина заглянул в его скорбные, полные слез глазки: — Послушай, Константиныч. Ты же умный малый и должен понимать, что в проигрышах нет ничего зазорного. Все мы оступаемся. Ведь сердце тоже бьется вот так, — Соколовский нарисовал в воздухе волнообразную линию, — вверх-вниз, вверх-вниз, тук-тук, тук-тук. Быть ровным отличником и не спотыкаться — это ужасно. Чокнуться можно! Или зазнайкой стать, что еще хуже.       Заприметив в карих глазках заблестевший огонек надежды, тренер поднялся с лавки и направился к месту, где валялись боксерские перчатки. Валере вдруг стало невыносимо стыдно: он посмел так безобразно поступить с подарком, который получил от Соколовского. Оттряхнув перчатки от пыли, что скопилась в углу раздевалки, Лев Леонидович присел перед воспитанником на корточки:       — Тебе уготована другая судьба, соколик. Не сидеть в коморке, не прятаться от людей. Поверь наконец в себя. Я же в тебя верю.       Мужчина, улыбающийся не только озорной ухмылкой, но и добрейшими глазами, протянул бойцу перчатки и выставил вперёд кулак. Мягким, преисполненным уважения жестом, которым по окончании матча боксеры благодарят соперника за поединок, кулачок Валеры коснулся руки своего тренера…       Фил неотрывно смотрел на фотографию, вглядываясь в знакомые с детства глаза. С букетом алых роз, почтенно возложенным на могилу, играл непоседа-ветер, будто лепестки кто-то меж пальцев перебирал.       — Я Вас никогда не забуду.       Повзрослевший Валера, а в душе навеки «соколик», испытывал странные чувства. Он подвел тренера, не оправдал его монументальной веры, ведь ступил на путь, далекий от моральных принципов Льва Леонидовича. Светлого, честного, мудрого человека.       Медленным шагом, пребывая в глубокой рефлексии, Фил двинулся дальше. Дальше по летописям собственной жизни.       Редкие выкрики воронов окончательно потонули в щебете воробьев. Болтливые пташки прыгали по ветвям березы, которые словно ласковые материнские руки, склонялись над одинокой могилкой.       Матвеева Нина Ивановна. 20.04.1936 — 16.10.1991       …Славно вчера погуляли, думал Валера, запихивая будильник под подушку. Голова гудела, череп трещал по швам, и даже под закрытыми веками комната продолжала вальсировать, как пьяный гусар.       Лев Леонидович будет в шоке. В таком состоянии его отеческий подзатыльник покажется Филу слишком мелкой расплатой за те деяния, что они с пацанами вытворяли прошлой ночью.       Воришка Космос дошел до ручки — умудрился позаимствовать из отцовского кабинета не только деньги на веселое времяпрепровождение, но и ключи от новенькой «волги». Разумеется, три симпатичных молодых парня на машине не могли не привлечь внимание трех симпатичных молодых девушек, разгуливающих по Воробьевым. А потом танцы, вино, пустая квартира Пчёлкиных и снова вино, игры в бутылочку на поцелуи, в карты на раздевание и вот она — ночь, полная страсти.       — Ромка, твою мать! — раздавшийся в коридоре громоподобный крик теть Нины вмиг пробудил Валеру. — Вылезай из ванной, алкаш проклятый!       Романтика коммунальной квартиры: пока нерадивый сосед обнимает фаянсового друга после дозы паленой водки, соседки обречены топтаться с зубными щетками под дверью.       Мигрень на время отступила, зато волной накатила жажда. Фил, точно высохшая мумия, поднялся с кровати с единственным желанием — добраться до кухни. Как путник, мечтающий отыскать оазис среди пустыни, он двинулся в коридор.       — Привет, Валерик, — улыбнулась Машка, кокетливо накручивая пергидрольный локон на пальчик.       Взлохмаченный, помятый и источающий знатный перегар Валера для соседки-нимфоманки, мечтающей о большой и светлой любви, в любом виде представлял интерес. Стальной пресс, который сосед не стеснялся демонстрировать при любой возможности, будоражил девичью фантазию.       — Милые дамы, — зевая и почесывая всклоченную шевелюру, юноша вышел в коридор, — что вы разорались с утра пораньше?       — Валерушка! Прости, дитё, — крикливая теть Нина похлопала себя по губам. — Не слышала, как ты вчера вернулся. Думала, остался у своего дурацкого Космоса. Ромка, шельма пучеглазая! — кулачище милейшей на свете женщины вдарило по хлипкой двери в ванную комнату. В ответ раздалось завывание всем известной песни про Катюшу.       Терпение теть Нины подошло к концу, попахивало чьей-то неминуемой смертью. Дядь Рому, что забывался в литрах алкоголя от проблем насущных, спас звонок в дверь.       — Вытащите его оттуда или я за себя не ручаюсь, — раздав поручения, теть Нина, готовая рвать и метать, побежала открывать.       — Как в дурдоме, — улыбнулся юноша молодой соседке.       — А мне всё нравится, — строя лисьи глазки, Машка недвусмысленно закусила кончик зубной щетки, пожирая взглядом молодое тело боксёра.       У порога хозяев квартиры дожидался худющий и высоченный молодой человек. На плече его болталась сумка, до отвала набитая газетами и извещениями.       — Матвеева?       — Матвеева, Матвеева! — радушная женщина встречала почтальона, как самого долгожданного гостя. Но визитер с сумкой наперевес был крайне скуп на эмоции:       — Распишитесь, — серым, безучастным голосом отозвался молодой человек. — Заказное.       Вручив письмо, недовольный, что пришлось выполнять собственную же работу, он поспешил скрыться в лестничных пролетах. Однако его упаднические настроения нисколечко не мешали детской радости адресата.       — Маруська, представляешь, только вчера подумала: что-то давно от Митеньки весточек нет. И вот! — теть Нина, счастливая, вмиг позабывшая про банные процедуры и застрявшего в туалете пьяного соседа, восторженно трясла конвертом перед лицом. — Сынок написал, кровиночка моя. Гордость мамкина!       Валера с Машей украдкой обменялись улыбками. Теть Нина души не чаяла в сыне, и когда Димка объявил, что записался в ряды солдат Афгана, она чуть со стула не упала. Ботаник и мямля Митька в армию собрался, Родину защищать! Кто-то, например, такие мажоры, как Космос, или хитрецы, как Витя, искали любые способы и лазейки, чтобы, как говорится, откосить от службы. Ведь воины Афгана хоть и возвращались с медалями, но в большинстве своем не в парадной форме, а в цинковых гробах. Никому не хотелось найти свою смерть в зыбучих песках. Удивил так удивил, Митька.       — Пусть он землю бережет родную, а любовь Катюша сбережет! — пьяным воплем, нараспев напомнил о себе дядь Рома. Будто тоже участвовал в общем обсуждении.       — Теть Нин, читай вслух, — Машка к Мите испытывала почти что сестринские чувства. Хотя ушастый парнишка у всех соседей вызывал исключительно положительные эмоции. — Про бойца нашего. Про защитника Отечества.       А внутри конверта лежал не клочок пожелтевшей бумаги, какие выдавали новобранцам офицеры. Да и строчки бежали не синими чернилами и не каллиграфическим почерком отличника Мити Матвеева.       Издав судорожный всхлип, теть Нина прикрыла рот ладонью. Но всхлип, скорее, даже вскрик жест этот не заглушил. Схватившись за сердце, женщина завопила, как животное, угодившее под товарный поезд.       — Теть Нин?       Она зажмурилась, выжигая из памяти только что прочитанные слова, затряслась всем телом, как в приступе агонии. Валера бросился к соседке, что чуть не рухнула на пол на подкосившихся ногах.       — Нашатырь неси! — рявкнул Фил оторопевшей от испуга Машке. — Теть Нин? Теть Нин!       Женщина то обмякала, то снова приходила в себя. Она будто пребывала в некоем припадке, периодически уходя и снова возвращаясь в сознание. С губ срывался замогильный плач, горькие-прегорькие рыдания. Она смотрела на лицо Валеры, пытаясь что-то сказать, но любые слова тонули в истерике, мешающей даже мало-мальски вздохнуть. От ее крика душа разрывалась на части.       Бумага, доставленная в проклятом конверте, гласила:       «Ваш сын, рядовой Матвеев Дмитрий Михайлович, 1969 г.р., выполняя боевое задание, верный воинской присяге, погиб в бою 10 октября 1987 года»…       Душевная, сердечная тетя Нина смотрела на Валеру с надгробия. Ее глаза, навеки умиротворенные, кажется, и сейчас сочувствовали соседу. Мол, не грусти, Валерушка. Всё хорошо.       Тетя Нина умерла не год назад. Она умерла в тот страшный день, когда получила похоронку. Душа ее разлетелась на части, пронизанные невыносимой болью, с которой материнское сердце жить отказывалось. Каждый вечер она плакала по сыну. Каждый вечер изводила себя страданиями. Она умоляла Господа о пощаде — поскорее отправить к любимому сынишке. Так и умерла теть Нина — держа в руках фотографию Митьки. Так что сейчас, вполне вероятно, дитя и мать снова вместе.       Человек, в котором кипела абсолютно чужая Валере кровь, умудрился за каких-то шесть лет подарить ему ощущение семейности и родства. Фил благодаря теть Нине познал, что такое материнская забота, что такое семья. Жизнь в коммуналке, в старой, облезлой квартире, уместившей под одной крышей алкаша, сироту, экс-проститутку и женщину, потерявшую сына, навсегда останется в сердце Валеры одним из самых значимых периодов жизни.       Тетя Нина любила цветы: выбегала ни свет, ни заря поливать астры и маргаритки, что высаживала по весне у подъезда. Горько усмехнувшись воспоминаниям о суетливой соседке, Фил понадеялся, что и букет роз, оставленный на ее могиле, теть Нина оценит. Во всяком случае любопытная голубка, прилетевшая откуда ни возьмись и усевшаяся на уголке надгробия, с интересом рассматривала преподнесенные розы и что-то беспрестанно ворковала.       Противясь собственной логике, Валера все же произнес:       — Привет, теть Нин.       Даже голубке будто бы стало стыдно, что парень умудрился довериться своим иррациональным предчувствиям. Она вспорхнула с надгробия и взмыла высоко-высоко в небеса. Может, дурость, может, нет. Однако глаза у этой пташки, на удивление, были не оранжево-красные, а прозрачно-серого оттенка. Как у теть Нины.       И снова Валера держал путь по лабиринту собственных воспоминаний и по дорожкам, огибающим сотни холодных могил. Сотни пристанищ, где покоятся чьи-то близкие люди. Чьи-то братья и сестры, дети, родители, друзья и возлюбленные. А кем для Валеры был он, останки которого упокоены под слоем земли? Он, ультра-болтливый, неугомонный, настырный и вздорный юноша? Самый смелый и преданный человек, с которым Валере посчастливилось иметь дружбу?       Зимовцев Владислав Андреевич. 06.09.1971 — 19.08.1991       …Валера нырнул в ворота гаражно-строительного кооператива. Даже с закрытыми глазами ему было несложно найти нужное место: из одного бокса на весь квартал голосил шансонье Шуфутинский, из бокса напротив — группа «Сектор газа».       — Что там вдали? Вся моя жизнь! Ты читаешь ее между строк! — залихватски подпевал Шуфутинскому Михалыч, автомеханик, по совместительству спекулянт забугорными транспортными средствами. Спрятанный от посторонних глаз, он возился под очередным металлоломом, перебирая нечто, спрятанное под кузовом.       Из гаража, располагающегося аккурат на противоположной стороне, вопил Юра Хой. Ему еле слышно подпевал коротко стриженный паренек:       — Я копаюсь на помойках, как червяк. С детства жизнь моя наперекосяк. Канализационный люк — моя дверь. Но я счастлив по-своему, поверь…       Довольный и полностью погруженный в созерцание своего мотоцикла, полюбовно натирая диски тряпкой, Зимовцев чуть ли не на коленках припал перед зверь-машиной. Юноша даже слегка вздрогнул, когда на плечо его легла тяжелая ладонь Валеры.       — Дырку протрешь, Салага.       — Шеф! — продолжая искриться щенячьим восторгом, хотя с момента вручения подарка прошло уже чуть больше суток, Влад с хлопком пожал руку начальства и притянул его к себе в объятия. — Ты так больше не подкрадывайся. Я чуть не усрался.       — Напомни попросить Томку заняться твоим воспитанием.       — Да ага, нашел святую! Она сама вчера та-а-ак смачно матюкнулась… Но я тут ни при чем! — поспешил оправдаться Влад, задрав руки в жесте «сдаюсь».       Конечно, ни при чем. Свежо преданье, да верится с трудом.       — Валера! Здорово, дорогой, — Михалыч показался из-под иномарки-динозавра.       — Физкульт-привет, формула-один, — Фил двинулся к механику и, пожав его руку, разумеется, перепачкался в мазуте. — Как жизнь молодая?       — Весь день обучал твоего подопечного азам механики. Надо признать, соображалка у него ничего — шарит!       — Еще бы. Дураков не держим, — загордился Валера и, пытаясь оттереть мазут с ладони, зашагал обратно к Владу. — Наигрался, дитятко?       — А то! Разогнал сегодня своего ястреба до ста двадцати, прикинь?       — Ястреба? — вскинув брови, бригадир перевел оценивающий взгляд с Зимовцева на мерцающую в лучах солнца яву-650.       — Ястреба, — Салага не менее удивленно смотрел на руководителя. — Нет, ну не буду же я свой мотик по-пидорски ласточкой называть!       Голова оскорбившегося до глубины души авто-спекулянта появилась из-под кузова.       — Ничего личного, Михалыч! — Влад вновь поднял руки и расплылся плутоватой, чрезвычайно раскаивающейся (нет) ухмылочкой.       — Есть разговор, — обхватив парнишку за плечи, Фил двинулся вперед по пыльной дорожке, уводя подопечного от посторонних ушей. — Я же завтра в Ялту улетаю…       — Помню. Я же не настолько идиот.       — Приглядишь за Томкой?       — Шутишь? — Влад аж глаза вытаращил, так сильно обиделся: — Я и без твоего напоминания планировал от Фурии не отходить. Да я всем жопу луковкой выверну, если ее хоть кто обидит!       Настрой Зимовцева, возможно, слегка более амбициозный, нежели требовалось, Фила тем не менее устраивал. Он доверял пареньку, как самому себе, возможно, и того больше. Иногда Валера ловил себя на мысли, что Влад стал ему куда ближе, чем тот же Саша, который погряз в секретах от лучших друзей.       — Давай без крайностей. Просто будь на чеку. С меня откат.       — Сдурел? За такое вознаграждение не просят. Я, в конце концов, не какой-то там левый хрыч с Хацапетовки.       — Понял. Значит, теперь работаешь без зарплаты.       — Очень смешно, — Салага беззаботно хохотнул, почесывая макушку, но вдруг изрядно напрягся, обнаружив, что Шеф абсолютно серьезен: ни один мускул на его лице даже не дрогнул в сторону улыбки. — Да хорош заливать!       Непоколебимый бригадир, выдержав мхатовскую паузу, наконец сдался. Теперь Влад приобнял его за шею и повел дальше бродить по дорожкам кооператива.       — Я, кстати, с Трофимом сменами махнулся. Так что провожу тебя прям до «Внуково».       — Какие жертвы! Готов ради меня два дня пахать на рынке?       — Чего не сделаешь ради любимого начальства, — парнишка ёрничал, коверкая голос льстивой интонацией.       Валера загадочно ухмыльнулся, смакуя приятное чувство власти:       — У тебя есть дела поважнее. Так что смены на «Рижском» временно отменяются.       — Ептиль-моптиль! — глаза Зимовцева взорвались искристым фейерверком. — Каникулы!       Действительно, отчего это вдруг Тамара стала ругаться «по фене»?       Обсуждая дела бригады, парни кругами вышагивали к воротам кооператива. Филу перед отлетом на съемки предстояло уладить пару дел, чем он и планировал заняться этим вечером. Его спутник, до чертиков вредный Космос, обидевшийся, что не ему досталась роль персонального стражника зеленоглазой Фурии, дожидался Валеру в линкольне.       — Слышь, Шеф. Ты мне привези, что ль, с Ялты какую-нибудь хрень. Сувенир типа. На память.       — Пальму, как в том фильме? — усмехнулся бригадир.       — Да хоть магнитик. Я же нигде никогда не бывал, — Салага как-то ребячески шмыгнул носом и решил скрыть смущение за дежурной улыбкой.       Фил вдруг понял, что юнец и, правда, не видел в своей жизни ничего, кроме темной стороны Москвы. Влад всегда был рядом и не отдыхал с тех самых пор, как примкнул к армии Александра Белова.       — Вернусь и сразу же отправим тебя в отпуск, в дальние-дальние края. Отдохнешь, как следует.       — На том свете отдохну, — по-хамски усмехнулся Зимовцев и махнул рукой. Исследовав карманы, похлопав себя по куртке и брюкам, он так и не обнаружил, что искал. — Опять сиги, что ль, посеял… Да твою ж мать!       — Здоровее будешь.       — Да ну тебя, Шеф, — Влад был чрезвычайно опечален пропажей заветной пачки «мальборо».       Три оглушительных, раздавшихся эхом гудка нарушили милую беседу — клаксон линкольна, как ножом, резал слух.       — О, а с Юричем что? — нахмурился Салага, заприметив скорбное лицо Холмогорова, отсиживающегося в авто.       — Не выспался Юрич. Не бери в голову, — уловив тонкий намек нетерпеливого Холмогорова, Валера похлопал воспитанника по плечу и протянул ладонь: — Не прощаюсь.       — Терпеть не могу прощаться, — фыркнул Влад, странным взглядом рассматривая лицо начальства.       — Ты знаешь, один умный человек сказал: если души не умирают, значит прощаться — отрицать разлуку.       — Чего-чего? — Влад, похоже, цитатой не был поражен: нахмурился и растерянно хлопал глазами, пытаясь осознать, не сошел ли Шеф с ума. — Я ни черта не понял.       — Томку спроси. Вы же теперь с ней на одном языке изъясняетесь, — подмигнув и не стесняясь лукавой улыбки, интригант-Валера направился к линкольну. — Завтра не опаздывай.       Отдав честь командору, Влад, опираясь плечом о бетонную стену, наблюдал, как Шеф садится в машину. Забугорный зверь стремительно тронулся с места, догоняя солнце у линии горизонта. Провожая автомобиль взглядом, Влад задумчиво хмыкнул:       — Хм… Если души не умирают.       Насвистывая что-то из репертуара «Сектора Газа», парнишка двинулся обратно в гараж. По дороге он размышлял, как быстро бежит время и что совсем скоро ему исполнится аж двадцать лет…       Но двадцать ему так и не исполнилось. Парнишка, полный детской непосредственности, жизни и энергии, погиб.       Надгробное фото осталось тем же: Влад на нем совсем юный, кучерявый, такой же потерянный и с грустными-прегрустными глазами. Это даже хорошо, ведь за слоем инфантильности он прятал тонкую душевную организацию. Он был гораздо умнее, чем считали окружающие. Гораздо смелее, преданнее и мужественнее.       — С днем рождения, дружище, — погладив холодный гранит, Валера уложил на могилу букет кроваво-алых роз, а рядом пачку «мальборо» и магнитик из Ялты.       В прошлую поездку Фил не успел закупиться сувенирами — каждый день находился на съемках. А потом случился звонок, изменивший ход истории. Валера чуть ли не под дулом пистолета заставил таксиста мчать в аэропорт со скоростью, превышающей мыслимые и немыслимые ограничения. Но он все равно не успел. Влад погиб. Погиб, как и обещал, защищая Томку.       И опять в носу этот запах — запах ментоловой жвачки, от которого волосы на руках встают дыбом. И неразборчивый шепот, прячущийся в листве близлежащих плакучих ив. Это всего лишь ветер. Ведь так?..       — Не виноват… Ты не виноват…       Виноват. Всматриваясь в даты, которые превратили жизнь девятнадцатилетнего парнишки в короткий промежуток, Валера понимал, что всё случившееся — только его рук дело. Он себя никогда не простит. Искуплением станет лишь собственная смерть.       Совсем рядом под кучей земли покоится Юрка Фомин. Он так и не увидел, как его Маруська, прелестная дочурка, пошла в первый класс. Чуть дальше, буквально в пятистах метрах от старших товарищей, обрёл последнее пристанище и новый постоялец — Сережа Орлов, более известный как Марадона. Свой в доску парень, голова-дом советов. Футболист, променявший детскую мечту на «Рижский» рынок. Ровесник Томки, упакованный в гроб.       Все больше и больше солдат армии Александра Белова переселялось на кладбище. И статистика эта, признаться, пугала.

***

      Смерть Марадоны стала не единственной новостью, от которой Фил, привыкший к сказке в Ялте, вернулся с небес на землю.       Космос не объявлялся в офисе вторую неделю. Среди кучи дел, свалившихся на несчастные головы Белова и Пчёлкина, парни никак не могли найти время для друга детства. Желание купаться в валютных купюрах затмило необходимость обратить внимание на близкого им человека.       — Не отвечает на звонки? — насупился Фил. — А съездить к нему вы не пробовали?       — Теофила, не быкуй, — не поднимая глаз, отозвался Витя: он листал очередной контракт и не глядя ставил подписи на бумагах, что подносил Хлебников, носящийся по кабинету Пчёлкина, как оголтелый. Да уж, сейчас Виктору Павловичу, однозначно, не до лучшего друга. — Я все продумал и дал Людочке неделю выходных. Пусть тоже отдохнет девчонка. А то ходили тут, как два Кентервильских приведения. Что от одного толку ноль, что от второй.       К Белому на аудиенцию было не пробиться. Раздираемый Алмазом и Воркутой, братками, предлагающими позариться на богатства Кавказа, Саша пропадал на деловых встречах. Валеру в стенах «Курс-Инвеста» он встретил дежурным рукопожатием, будто и не соскучился вовсе за эти полтора месяца. От Сани Белова, светлого, доброго паренька из Западного Бирюлево, не осталось и следа.       Выйдя из кабинета Пчёлкина, Фил убедился, что Космос на звонки действительно не отвечает и решил действовать незамедлительно.       Подъезд элитной высотки на Смоленской набережной ничуть не изменился: те же дорогие автомобили на парковке, те же хорошо одетые членкоры, юристы и предприниматели — самые уважаемые люди города. Даже консьержка, сторожевая овчарка, с важным видом разгадывающая кроссворд, прежняя. Однако Валера теперь другой — в дорогом брючном костюме, а не в олимпийке и потертых спортивных штанах.       — Добрый день! — залебезила старуха, готовая исполнить любое указание явно имеющего деньги визитера. — Чем могу помочь?       — Я к Холмогоровым, — бросил Валера, шествуя уверенной походкой к лифту. — Меня ждут.       Услужливая исключительно перед богачами консьержка отреагировать не успела — беспомощно похлопала ртом, как карась, пойманный на удочку. Посетитель, от которого исходил шлейф дорогого одеколона и располагающей к себе уверенности, исчез за дверьми лифта.       Космос, некогда желающий вырваться из-под опеки отца, вечно доказывающий ему свою важность и самостоятельность, жил с Людочкой в квартире, располагающейся двумя этажами выше родительской. Как-то по пьяни Холмогоров-младший признался, что боится оставлять Юрия Ростиславовича без присмотра. Мол, года идут, мало ли что. Истинную причину, то, что Космос безумно любит отца, он упоминать не стал.       На звонок в дверь никто не реагировал, на требовательные стуки квартира отзывалась гробовой тишиной. Соседский пес, вероятно, единственная живая душа на лестничной площадке, поднял громогласный лай, выгоняя непрошенного гостя прочь.       Была не была, подумал Валера, и взял курс на шестой этаж.       Дверь отворил Юрий Ростиславович. Он искренне обрадовался посетителю и приобнял, заводя в квартиру.       — Так давно тебя не видел! Не узнал бы совсем, — мужчина похлопал бывшего боксера по плечу, с интересом разглядывая его новый имидж. — Чай, кофе?       — Я не надолго, Юрий Ростиславович. Космос случайно не у Вас?       Холмогоров-старший тяжело вздохнул. Он опустил глаза в пол, стащил очки и, выдержав мучительную паузу, обдал Валеру таким безутешным взглядом, что картина, разодранная на фрагменты, вмиг сложилась воедино.       — У нас, у нас, — Юрий Ростиславович кивнул в сторону сыновьей спальни.       Дверь в комнату, царство меланхолии и безутешности, была плотно закрыта. Не предполагая ничего хорошего, Фил постучался и взялся за ручку.       Космос курил у окна и совершенно роботизированным движением поглаживал за ушком Лиса, пушистого кота, распластавшегося на подоконнике. Верный, благодарный фамильяр всюду следовал за хозяином, однажды спасшим хилого котенка от верной гибели на улицах Бирюлево. Космос безотрывно смотрел куда-то вдаль, минуя урбанистические пейзажи суетливого города. Не златоглавой он любовался, а был погружен в свои темные думки. Журнальный столик украшал творческий беспорядок и хаос: початая бутылка коньяка, полу-засохший лимон и билеты. Порванные билеты.       — Братух, — попытался как можно радостнее выдавить из себя Фил. Однако голос подвел — получилось тихо и ужасно фальшиво.       — С возвращением, Теофила, — развернувшись в пол-оборота, Космос печально улыбнулся. Погасив окурок в пепельнице, он преодолел путь до друга и притянул его в объятия. — У меня не убрано тут…       — Мне не привыкать, — Валера усмехнулся, припоминая, как ему приходилось перевоспитывать избалованного товарища, когда тот гостил в коммуналке. Разбросанные вещи и невымытая посуда — в этом весь Космос. — Ты как?       — А-а… — красноречиво отмахнулся Холмогоров, усаживаясь в кресло. — Лучше расскажи, как сам? Как Томка? Малого забацали?       — Тесть под страхом моей смерти наказал Томке сначала закончить академию, — фыркнул Фил и, запустив руки в брюки, прошел к окну. Лис грациозно потянулся и, мяукнув, направился встречать дорогого гостя. — Да и не готов я пока к малым.       — Зря. Дети — это большое счастье, — глядя куда-то в пустоту, сквозь персидский ковер и паркет, еле слышно отозвался Космос. Рука его потянулась к бутылке коньяка. — Будешь?       — Кос, что происходит? — предчувствуя нечто нехорошее и что ответ вряд ли окажется утешительным, Фил скрестил руки на груди.       Холмогоров не хотел разговоров. Его душа, легкоранимая, хрупкая, травмированная и не зажившая от потрясений прошлых лет, не была готова делиться болью.       — Не молчи.       — Люда ушла, — Космос откинулся на спинку кресла, украдкой бросив гневный взгляд на билеты. — Бросила меня.       Дурацкая традиция, думал Валера, продолжается: каждый раз, когда он уезжает из Москвы, случается что-то нехорошее.       — Что стряслось?       — Ничего, — Холмогоров продолжал прятать глаза от друга, нервно покусывая губы. Словно правда просилась быть озвученной.       — Женщины не уходят без повода.       — Да какая уже разница!       Не выдержал, психанул. Ударив кулаками по подлокотникам, Космос соскочил с места и заходил по комнате, выискивая место, где можно спрятаться от беспощадного допроса, что снова и снова расковыривал душевные раны.       — Вы же в отпуск собирались, — просипел Валера. Ему не хотелось верить, что ссора сладкой парочки — точка, а не многоточие.       — Собирались. Только вот! — Космос подлетел к журнальному столику и, смяв в руках то, что некогда было билетами в Париж, город любви, продемонстрировал Филу. — Финита ля комедия.       Твердым, решительным шагом, сверкая глазами, полными ярости, Холмогоров направился к окну. Лис, до этого наслаждающийся лучиками еще теплого солнца, спрыгнул с нагретого места и поспешил укрыться в пространстве под кроватью.       — Кос, угомони таланты. Что ты делаешь?       Отпихнув товарища, Космос распахнул окно и, преисполненный обиды, ненависти, выбросил клочки бумаги на улицу. Ветер, бессердечный и жестокий, тотчас подхватил разорванные билеты и долго играл ими в воздухе, бессовестно дразнясь. Занавески трепыхались от сквозняка, как красная тряпка перед глазами быка.       — Но это еще не все! — истерично прорычал Космос и, окончательно разгневанный, бросился к письменному столу. Из верхнего ящика он достал бархатную коробочку и продемонстрировал Валере хранящееся в ней кольцо: — Видал?       Фил не успел опомниться, как товарищ захлопнул футляр и, сжав его в ладони до побелевших костяшек, занес руку над головой:       — Пошла к черту!       Коробочка отправилась вслед за билетами — в распахнутое окно. Судорожно выдохнув, Космос рухнул в кресло, потирая глаза трясущейся ладонью.       Валера, пребывающий в шоке, молчал. Он выглянул в окно, лелея глупую надежду обнаружить у подъезда бархатный футляр. Потерпев очевидное фиаско, парень перевел взгляд на страдальца, глаза которого лихорадочно бегали по комнате. Слова были излишни.       Фил закрыл окно, задернул занавески. Шумно выдохнув, он уселся на краешек не заправленной кровати, сложив пальцы в замок.       — Кос…       — Не хочу ничего слышать.       Разумеется. Ведь в жизни Холмогорова есть лишь две позиции — его и неправильная. Печально, что отношения с Людой так и не научили его обратному.       Блики подглядывающего за чужой драмой солнца метались по кровати. Нечто блестящее, забытое Космосом в складках одеяла, привлекло внимание Валеры. Он покрутил серебристый портсигар в руках, рассматривая именную гравировку, и что-то бессознательное или потустороннее буквально прошептало на ухо: открой.       Белый порошок снегопадом обрушился на темно-синюю ткань брюк. Фил грудной клеткой ощутил, как сердце издало глухой, болезненный удар и замерло.       — И как это понимать?       Космос в ответ лишь истерично хмыкнул. Кажется, этот наглец даже и не думал испытывать чувство вины.       — Тебе весело? — Фил до хруста сжал в руке не даром вызвавшую столько подозрений коробочку. Руки чесались съездить ей по бессовестной морде Холмогорова.       — Весело-весело. Видишь, какой я счастливый, — на Космосе не было лица. Улыбка, напоминающая оскал обороняющегося животного, создавала еще худшее впечатление.       — Ты опять за свое? Забыл, как буквой «зю» на полу выгибался?       — Посмотрел бы я на тебя, — ощетинился Холмогоров. — Вы все такие умные! Да только нихера не знаете, каково это — когда тебе хреново семь дней в неделю.       Валера швырнул портсигар на подушку и с отвращением отряхнул колени, на которых оказалась добрая половина чужих сокровищ. Так называемая ангельская пыль, ниспосланная на Землю самим Дьяволом.       Это бесполезно. Бывших наркоманов не бывает. Полный разочарования, горечи, с ощущением бессмысленности бороться за того, кто сам себя губит, Валера встал с кровати и направился к двери. Затормозив у кресла, он обратился к другу:       — Ничего сказать не хочешь?       — Спасибо всем, кто в меня не верил, — Холмогоров перевел взгляд, одновременно злобный и остро нуждающийся в помощи, на Валеру. — Они снова оказались правы.       — А мне что-нибудь скажешь?       Космос опустил глаза и, отвернувшись к окну, нехотя прохрипел:       — Прости, что слово не сдержал.       Вцепившись в ручку двери, Валера не мог сдвинуться с места. Ему хотелось схватить Космоса и хорошенечко встряхнуть. Накричать, возможно, ударить. Привести его в чувства. Но невозможно спасти того, кто не хочет быть спасенным. Хватит. Довольно.       — Балабол ты, Космос. И слова твои ничего не стоят.       Фил вышел в коридор. Окинув взглядом фигуру Юрия Ростиславовича, склонившегося над фортепиано в раздумьях, парень покинул квартиру Холмогоровых.