Дети подземелья

Ноябрь 1992-го…

      Бабье лето кончилось. Ночи стали темные, ветреные, дни короткими, пасмурными. Хмурым утром воздух был не свеж, а до мурашек холоден, кололся, кусался, забирался под воротник. Осень лютовала, стучась в окна обледеневшим дождем. Но несмотря на ненастную погоду, в доме у Филатовых царил уют и тепло.       Валера, как кот в лучиках солнца, пригрелся на мягкой постели. Дождь убаюкивающе барабанил по окнам. Полумрак в спальне не пугал, а успокаивал. Лишь аппетитные ароматы, доносящиеся с кухни, заставили соню открыть глаза. И еще кое-кто, ползущий из изножья вверх по кровати, махая огромным, пушистым хвостом.

Сентябрь

      …Вечер бесконечно долгого, по мнению Тамары и Валеры, четверга был проведен в квартире Ланских. Но не за примирительной чашкой чая с любимым тестем, а за сбором вещей и муторной возней с коробками. Настал тот день, когда новоиспеченная госпожа Филатова решилась окончательно расстаться с детством. Жить на два дома, считала девушка, как минимум, странно. Оставлять отца ей, конечно, крайне не хотелось, но жизнь двигалась вперед семимильными шагами, и поспевать за ней было необходимо.       — Да, Господи Боже! — разворчался Космос. — Не болтайся под ногами, чудище мохнатое.       Шериф, четырехлапый регулировщик движения, сопровождал визитеров на каждом шагу. Холмогоров, которому доверили огроменную коробку с книгами, благодаря питомцу чуть не повалился на пол.       — Не разговаривай с ним так, — Валера шел позади, нагруженный не менее габаритной коробкой. — Он всё понимает.       — Как же! Тупая башка.       — Поумнее тебя будет. Да, дружище? — Фил, придерживая коробку, потрепал пса по голове свободной рукой. — Не мешайся. Иди на место, пока тебе лапы не отдавили.       Пёс, понимающий команды с полуслова, послушно прошел в конец коридора и лег на подстилку. Глаза его, чувствующие неладное, продолжали обеспокоенно следить за тем, как из комнаты хозяйки выносят приданное.       Пока дочь паковала вещи, а дружки Александра Белова таскали коробки в машину, Георгий Иванович курил одну за другой на кухне. Он понимал, что этот день обязательно настанет, ведь взросление детей — неизбежный, естественный процесс. Но Ланской и представить не мог, что придется отпустить дочь в свободное плавание так рано. Она же совсем малышка. Глупенькая и до ужаса наивная.       — Никогда бы не подумал, что у тебя обои в цветочек, — Пчёлкин, дожидаясь очередную партию барахла, критически рассматривал обитель Фурии.       — Думал, я в склепе живу? — Тамара, ухмыляясь уголком губ, вручила товарищу коробку с сокровищами — коллекцию аудиокассет и CD-дисков. Такое приданное не у каждой невесты найдется. — По-твоему, я тут жертвоприношения провожу? Откусываю летучим мышкам головы, жаб препарирую и все такое?       — Типа того.       — Спешу тебя разочаровать, — девушка подалась чуть ближе и перешла на таинственный шепот: — Хочешь секрет, Пчёлкин?       — Валяй.       — В шкафу я прячу мягкие игрушки.       — Жуть! — не видя перед собой ничего, кроме огромных коробок, Витя наощупь побрел к выходу.       Тома окинула опустевшую комнату взглядом, и улыбка девичья увяла, словно бутон розы на холоде. Стало так тоскливо и даже боязно. Внутри правило тревожное чувство, будто на поезд опаздываешь. Он несётся, а ты всё топчешься на перроне. И есть только один шанс запрыгнуть в последний вагон. А если оступишься, окажешься на путях.       Спальня осиротела, стала нежилой, холодной. Книжные полки пустовали, будто мародеры совершили набег на городскую библиотеку. Голые, в прямом смысле безликие стены грустили от отсутствия индивидуальности. Постеры с изображением хедлайнеров любимых рок-групп сегодня отправятся на помойку. Папа больше не будет вздрагивать при виде солиста Kiss в фирменном гримме. Папа…       — Всё готово, — Валера так неожиданно появился, что Тома вздрогнула, очутившись в кольце теплых рук. — Ничего не забыла?       — Вроде, нет.       А хотелось забыть. Хотелось иметь алиби, чтобы уже вечером вернуться в родные пенаты. Сослаться на то, что очень важная безделушка осталась под кроватью и под шумок заночевать дома. Дома… А где теперь дом?       — Отлично, — поцелуй в висок, обычно пробуждающий в душе чувство безопасности, на сей раз не помог. Валера сиял, наслаждаясь фактом, что благоверная теперь всегда будет рядом, и из-за своего эгоистичного счастья не видел даже Томкиного замешательства. — Если что, потом заедем. Пошли?       Сердце ухнуло, солнечное сплетение сковал холодок. Но так не хотелось портить настроение мужа своей удрученной физиономией! Натянув уголки губ вверх, девушка обернулась к супругу:       — Пошли.       Фил взял коробку с мелочами из письменного стола и, держа любимую за руку, направился в коридор. Тамара задержалась на порожке и кинула из-за плеча последний взгляд на комнату, в которой провела всю свою жизнь. Из которой ей так отчаянно хотелось вырваться.       Бинго, желание исполнилось! Сектор «приз» на барабане! Действуй, девочка, беги. Беги, глупенькая! Что же ты стоишь? Почему не можешь сдвинуться с места? Что изменилось? А глаза почему на мокром месте?..       — Тома?       Проглотив предательские слёзы, девушка явила мужу совершенно довольное личико:       — Идём.       Ей не в первой было делать вид, будто бы всё в порядке. Улыбаться сквозь слёзы — вполне простецкий навык, которым со временем овладевает каждая бандитская жена. Но любая фальшь смывается искренними слезами. Ведь душа не умеет врать, и сердце тоже. Оно не способно лгать, когда готово разорваться на части.       У входной двери сидел Шериф, держа поводок в зубах. Пёс, оказывается, давно личные вещи спаковал и терпеливо ждал, когда двуногие обратят на него внимание.              — Томка…       Девушка зарыдала навзрыд. Опустившись рядом с псом на колени, она прижимала его к себе. Шериф легонько, сконфуженно даже, словно стесняясь, вилял хвостом. Пёс так и норовил нырнуть мордочкой перед лицом любимой хозяйки, чтобы лизнуть и утешить её, заглянуть в глаза. Так он всегда делал, когда малышка Тома приходила из школы и часами плакала, обнимая единственного друга. Да, чрезвычайно лохматого, зато самого верного.       Шериф громко гавкнул, желая приободрить безутешную хозяйку. Тяжело дыша, он как будто улыбался и не видел причин для столь горьких слез.       — Нет, дружочек, — чуть отстранившись, чтобы установить зрительный контакт с питомцем, говорила, всхлипывая, Тамара. — Ты нужен папе, поэтому остаешься дома за старшего. Ладно?       Девушка ласково гладила пса по голове, по мордочке, поправляла ушки и смотрела ему в глаза так, как не смотрела даже на Пчёлкина или Космоса. Удивительно, но он вполне осмысленно и внимательно слушал. Затаив дыхание, внимал каждой фразе, как поручению главнокомандующего.       — Представь, как папе будет скучно без нас двоих, — на последнем слове голосок дрогнул, и Филатова вновь прильнула к питомцу, горько заплакав.       — Тома… — Валера поставил коробку на пол и сел рядом с женой. Он гладил ее по спинке, а она ревела, как малыш, прощаясь с единственным другом детства. — Давай заберём?       — Я тебе уже сто раз говорила, — бормотало личико, спрятавшееся от мира в черно-рыжей шерсти. — Папе будет грустно одному. А Шериф не даст ему заскучать.       — Дочунь, он будет тосковать, — из кухни в облаке сигаретного дыма появился Ланской. Каждый всхлип дочери отзывался в его душе ударом ножа. В сторону зятя Георгий Иванович решил не смотреть и всецело игнорировать, чтобы не устраивать сцену. Это же он во всем виноват. Прохиндей проклятый. — Забирай его, хомячок. Не мучай ни себя, ни собаку.       — Нет, — твёрдо ответила девушка и чмокнула пса, гипнотизирующего её грустными глазками, в мордочку. — Прости, пупс. Я буду к тебе приезжать, обещаю.       Шериф, зажав ушки, внимал словам хозяйки. Ему хотелось залаять и впервые ослушаться, перебить, выказать свое громкое «фи», но как с ней поспоришь?       — Проводите нас? — Тамара смотрела на отца, как никогда медленно пристегивая поводок к ошейнику. Пальчики словно нарочно не могли закрепить застежку.       Отказать дочери, в глазах которой стоит озеро слез, Ланской не мог. Сердце обливалось кровью и за каждую её слезинку, которая ценнее алмазов и любых изумрудов, Георгий Иванович был готов разорвать зятька на части.       Делегация вышла из подъезда. Шериф впервые не вилял хвостом, оказавшись на улице. Когда Тамара передала поводок отцу, пёс взволнованно облизнулся, сел, встал и так несколько раз. Распереживался. Шериф смотрел то на Тому, то на Георгия Ивановича, фыркал и чихал, привлекая внимание. Он понимал, что хозяйку следует беспрекословно слушаться, но прощаться… Это же шутка, правда?       Пёс заскулил, закрутился, натянул поводок. Кажется, до него начала доходить вся суть данного мероприятия.       — Тише, тише. Не бунтуй, — Тамара села рядом, пытаясь усмирить питомца. Надо признать, удалось ей это не с первого раза, но уже через минуту Шериф, покорный и почти смиренный, вперился янтарными пуговками в лицо любимой хозяйки. — Слушайся папу и веди себя хорошо. За кошками не гоняйся, ты ведь уже большой.       Чмок в нос, мягкий, как прикосновение бабочки, пса ещё больше насторожил. Он склонил голову набок, пытаясь прочесть в блестевших глазах напротив подсказку. Хвостиком завилял, наивно думая, что всё происходящее только лишь шутка.       — Так-то лучше, пупс, — уливалась слезами девушка. — Люблю тебя, дружочек.       Тяжелый вздох поставил жирную точку. Тамара поднялась и перевела взгляд, полный боли, на отца, пытаясь превратить искривленные от грусти губы в улыбку.       — Ну доча, — без лишних слов и вопросов Ланской притянул малышку к себе, пытаясь проморгать так невовремя заслезившиеся на солнце глаза. Именно солнце виновато, кстати. Только оно. — Ну, не плачь, хомячок. Не плачь, моя маленькая.       Молодая жена, мечтающая о самостоятельности и взрослой жизни, как беззащитная кроха, вцепилась в папу. Странно, но Фил чувствовал себя виноватым в том, что будто бы рушится эта семья. Но ведь происходили вполне естественные вещи: девочка выросла, стала женой, и это нормально, что теперь с мужем она будет строить своё счастье. Тем не менее печально было наблюдать душераздирающую картину Томкиного прощания с прежней жизнью.       — Я буду каждый день приезжать, — рыдала на плече отца девушка, — а по выходным мы с тобой будем лепить пельмени. Ничего не изменится, обещаю.       — Хорошо, дочунь, — он не мог её отпустить. Понимал, что надо, но руки не разжимались. — За кошками бегать не буду. Я ведь уже большой.       Ланские рассмеялись. Нежный голосок дочери в ушах отца превращался в ангельскую трель. Он бы мог стоять так до утра, до понедельника, до следующего Нового года. Обнимать и прижимать к себе самое дорогое, что подарила жизнь. Оберегать малышку от превратностей жизни, от судьбы злодейки. От судьбы, которая, чёрт бы её побрал, свела его доченьку с проклятым Филатовым.       Космос, будь он не ладен, вдарил по клаксону. Линкольн издал мерзкий звук, кажется, на весь квартал. Валера мысленно обложил Холмогорова грязными ругательствами, понимая, что тесть в этой шалости обвинит исключительно его.       Ланской, уловивший безмолвный намек, ослабил объятия:       — Поезжайте, дочунь. Уже темнеет.       Девушка, вроде, успокоилась в отцовских руках. Поцеловала его в щеку, улыбнулась мягко и умиротворенно. На душе ей стало явно легче. Папа словно впитал всю боль своей малышки и поселил в её сердце благодать и гармонию.       И тут случилось невероятное — Ланской протянул Валере ладонь. Фил чуть коробку не выронил — так спешил он ответить на рукопожатие, будто боялся, что тесть передумает и уберет кисть раньше времени.       — Береги её, — Георгий Иванович смотрел в глаза «дружка Александра Белова» ультимативно уверенно, и Валера чувствовал, как вокруг мужчины ореолом распространяется авторитет. — Береги, как зеницу ока.       — Конечно. Даю слово, что со мной Ваша дочь будет жить, как за каменной стеной.       Тома страстно хотела добавить, что не хочет больше прятаться за каменными стенами, но мужчины вряд ли бы поняли её выпад корректно. Слишком тонкая аллегория для этих двух упрямцев.       — Бывай, дружище, — Валера потрепал загрустившего пса по макушке. Тома чмокнула его напоследок, и Филатовы, взявшись за руки, зашагали к линкольну, где Пчёлкин и Космос уже обплевались от телячьих нежностей.       Не прошло и десяти секунд, как Шериф громоподобно залаял и бросился вслед за молодожёнами. Георгий Иванович схватил собаку за ошейник, еле устояв на ногах. Пёс лаял на всю улицу, требуя двуногих вернуться и объяснить свое дурацкое поведение.       «Вернись, хозяйка!» — кричало его верное, горячее сердце. Пёс не желал быть брошенным. Это худшее для него наказание.       — Томка…       — Нет! — невзирая на слёзы, решительно выдала девушка и, обдав мужа, распахнувшего перед ней дверь линкольна, красноречивым взглядом, села в машину.       Валера уложил коробку в багажник. Посмотрев на сиротливо стоящего у подъезда Ланского и страдающего от предательства пса, Фил забрался в салон.       — Наконец-то! — возрадовался Пчёлкин, когда линкольн тронулся с места.       — Слышь, Теофилы, — Космосу вдруг подумалось, что он в силах разрядить обстановку. — Слыхали историю про Хатико?       — Про кого? — Фил напрягся. Он поглаживал ладошку всё ещё плачущей Тамары, что смотрела через окно на отца и собаку, и чуял, что не к добру Холмогоров завел разговор.       — Тьфу, деревня! Собака такая. У этих, — Космос с помощью пальцев и собственных глаз изобразил азиата, — у япошек считается чуть ли не героем. Ждал своего умершего хозяина аж девять лет. В итоге сам помер на холоде. Царство ему небесное.       Вместо положительной реакции, на которую рассчитывал массовик-затейник, сзади раздался громкий всхлип. Тамара заревела с новой, двойной силой, спрятав лицо в ладошки. Фил прожигал водителя испепеляющим взглядом.       — Чё? — беззвучно поинтересовался Космос у Пчёлы, на что Витя лишь многозначительно постучал кулаком по лбу.       — Баран!       Георгий Иванович следил за удаляющейся иномаркой, пока та не скрылась за перекрёстком, и всё понять не мог, как малышка, которой он буквально вчера заплетал косички, сегодня ушла из дома под ручку с мужем.       — Ну что, Шерка, — вздохнул мужчина, обращаясь к совсем опечаленному псу. — Одни мы с тобой остались. Предлагаю не унывать и пойти в парк. Как ты на это смотришь?       Шериф хоть и смотрел в глаза хозяина, мыслями был где-то далеко-далеко. Он стоял, поджав хвост, и поскуливал так жалко, будто щеночек, оказавшийся в непогоду на улице. Не хотел он ни в какой парк. Ведь не в голубях и не в мячиках счастье.       Из-за угла показался знакомый автомобиль. Шериф встрепенулся, ожил и, виляя хвостом, приветливо залаял. Дверь линкольна распахнулась, и Томка на всех порах побежала к своим.       — Пап, ты точно не будешь против?       Отец улыбался. Пёс лизнул его ладонь, будто выпрашивал ответить строго положительно.       — Я только «за».       Мужчина передал поводок в девичьи руки, и Шериф, счастливый до невозможности, запрыгал бабочкой вокруг Ланских. Тамара от радости, наверное, тоже запрыгать бы хотела, но что-то её остановило. Благоразумие, по всей вероятности.       — Завтра жди в гости, — кинулась она к отцу в объятия.       — Тут твой дом, хомячок. Жду в любое время.       Ланские распрощались. Девушка в сопровождении верного друга забралась в машину. Космос был «рад» неимоверно — чертыхался и сокрушался, что салон провоняет «псиной». Витя ехидно посмеивался, но только лишь до тех самых пор, пока ему на плечо (на новую рубашку, между прочим!) не капнула вязкая собачья слюна. Шерифу на всеобщее осуждение было начхать — он был счастлив, как никогда. Высунувшись в окно, улыбающийся пёс лицезрел огни ночной Москвы. Ехать от Ланского до Филатовых всего пару остановок, но дорога стала самым увлекательным путешествием за всю жизнь четырехлапого. Ветер развевал его шерсть, руки любимых двуногих гладили по спине и чесали за ушком. Что ещё надо для счастья?..       — Блинчики учуял, старина?       Сонный Шериф, нежащийся в изножье кровати, крался по мягкому одеялу. Он сиганул на хозяина, обнажив нараспашку всю свою трепетную, добрую душу, радостно виляя хвостом и облизывая колючий мужской подбородок и щеки.       — Да хорош! — Фил пытался увернуться, но почти пятидесятикилограммовый комок шерсти, несмотря на года, был юрким и так просто не сдавался. — Всё, всё! И тебе доброе утро.       Хвост не останавливался. Шериф аж поскуливал — радовался новому дню, будто маленький щенок. Утренние пробуждения он просто обожал и цель «зализать двуногих до невозможности» выполнял ежедневно. Даже перевыполнял, стахановец мохнатый. Обожал он и мягкую кровать, на которую вход ему был разрешен круглосуточно. К тому же хозяйка ещё и подушку специальную выделила. Не жизнь, а сказка!       Фил продел ноги в тапочки, потянулся, размялся. Лохматый спрыгнул следом и тоже размял косточки — выгнулся, припав на передние лапы. Спорт, конечно, дело полезное, но ароматы с кухни так и манили.       Стол уже был накрыт. От кружевных блинчиков и кружек с чаем уютнейшим паром распространялось тепло. Мёд, сгущенка, несколько видов варенья дожидались своего часа в белоснежных розетках. Не завтрак, а рай сладкоежки.       — Вот они, — усмехнулась Тома, колдующая над плитой. К ней, как две улитки, плелись по коридору зевающие на ходу Валера и Шериф. — Доброе утро, сони!       Вдоволь наобнимавшись с любимой хозяйкой, Шериф, ленивец похлеще Громова, улегся на пушистую подстилку и заморгал посоловевшими глазками. Захрапел он уже через минуту.       — Чем я тебя заслужил? — приобняв любимую, Валера стоял позади и целовал ее нежнейшие щечки.       — Тебе несказанно повезло.       — О да!       — Филатов, — Тамара дёрнула бровкой, — я слышу сарказм в твоем голосе!       — Тебе показалось, — выдохнул он ей на ушко. Голос стал бархатистее, глубже. Слух ласкал, как медовые реки.       — А теперь ты хрипишь.       — Тебе же это нравится.       — Вот именно!       Валера нагло и бесстыдно пользовался положением — подавляя хитрую улыбку, целовал плечики своей привереды.       — Нет, нет, нет! — закокетничала, вырываясь из мужских рук, девушка. — У меня в десять факультатив. Я даже Громова заставила записаться! И если я опоздаю…       — Никуда твой Громов не денется.       Сердце забилось чаще, когда руки опустились на талию. Когда скользнули вниз, по округлым бёдрам. Трудно одновременно испытывать желание и пытаться его контролировать. Хотя какой, к чёрту, контроль, когда жена подставляет шейку под поцелуи? Когда твои руки бессовестно бродят под ее футболкой. Когда она вся твоя, без остатка, и стонет от каждого касания.       — Веселые истории экран покажет наш! — тихонько играл телевизор на фоне. — Веселые истории в журнале «Ералаш»! Пара-пара-пам-пам…       Валера, не отрываясь от жаркого поцелуя, выключил зомбоящик.       — Наши истории, — ухмыльнулся он, освобождая Тамару от безразмерной футболки, — поинтереснее будут.

***

      «Курс-Инвест» процветал, дела шли в гору. Сотрудничество с Алмазом и Воркутой окупилось в разы. Помимо новенького авто, Пчёлкин приобрел собственную квартиру. Белов выкупил земельный участок за городом, вложился в строительство дома. Саша спал и видел, как по ярко-зеленому газону будут бегать детские ножки. Две или три пары минимум.       Космос вернулся из отпуска. Местом отдыха он выбрал Кубу — райский уголок, до сих пор живущий по канонам социалистической республики. Ни тропические флора и фауна, ни живописные пейзажи Гаваны не отложились в его памяти так, как жаркие ночи в объятиях знойных мулаток. Тем не менее в душе его было всё так же холодно.       Люда общалась с начальством ещё чопорнее, нежели когда работала на Лапшина. Даже трижды порывалась уволиться, но обаяние Пчёлкина (талант убеждать) каждый раз помогало. Девушка хоть и злилась часто, обладала характером крайне отходчивым. Наверное, только за счёт этого их отношения с Космосом и просуществовали так долго. Однако на сей раз Людочка была непреклонна. С Холмогоровым было покончено.       Космос построил дни отсутствия так, чтобы разминуться с секретаршей на максимальное долгое время — улетел на Кубу в день выхода Людочки в офис. И вот после окончания отпуска прошла целая неделя, а в «Курс-Инвесте» Холмогоров так и не появлялся. На звонки не отвечал, сообщения игнорировал. Всё повторялось. Но, если гора не идет к Магомеду…       — У Вас орёл?       Валера, наплевав на все обещания, данные самому себе, вновь стоял на пороге Холмогоровской квартиры. Юрий Ростиславович радушно приобнял визитера, пригласил пройти в дом. Коридор пропах корвалолом. Валера слишком хорошо знал этот запах — у теть Нины тоже частенько сердце прихватывало.       — Всё нормально?       — Живём потихоньку, — вздохнул Юрий Ростиславович. Выглядел он понуро и как-то траурно, будто уже случилось непоправимое. — Кофе будешь?       Филу каждый раз было неудобно отказываться. А вдруг это не соблюдение этикета и не порыв вежливости? Может, Юрию Ростиславовичу просто необходимо посидеть с кем-то по-людски за чашкой чая? Поговорить по душам, излить то, что волнует.       — Буду.       И, чёрт возьми, в синих глазах вспыхнул огонёк. Юрий Ростиславович словно воскрес, духом воспрял. Собрался, подтянулся, бравым тотчас стал. Вот, что делает с людьми поддержка — вдохновляет и окрыляет.       — К Косу загляну и пулей к Вам. Уговор?       — Уговор, — Холмогоров-старший, кажется, был согласен на любые условия. Он похлопал Валеру по плечу и поспешил на кухню, приговаривая: — Я как раз такие пирожные в булочной взял! Как знал, что ты придешь. Крем наисвежайший!       Готовый разочаровываться, не ожидая увидеть ничего хорошего, Валера постучал в дверь. Не дождавшись ответа, он потянул за ручку.       Младший Холмогоров, должно быть, сошёл с ума: кружился вокруг ховеи, раскидистой пальмы в глиняном горшке, и украшал её новогодними игрушками. Вероятно, решил уют навести в своей холостяцкой берлоге.       — Кос, ты чё?       — О, Теофила! — парень отложил коробку с ёлочными игрушками и, обрадованный, бросился к другу. — Проходи, дорогой.       — Ты нахрена пальму нарядил? — Фил кивнул в сторону инсталляции, странной для российских реалий. — На пляже перегрелся?       — А я подумал и решил: я ж не стадо. Ну и что, что пальма?       — Ноябрь на дворе.       — И что? Где закон, который запрещает мне наряжать пальму в ноябре?       — У тебя всё, не как у людей, Космонавт, — Валера, ухмыльнувшись, взъерошил волосы дорогого товарища.       Выглядел Холмогоров, на удивление, вполне здоровым. Грустным, да, но не одурманенным. Чистым от ангельской пыли. Сердце, признаться, отлегло — Фил ожидал увидеть более печальную картину.       — Мы с дедом всегда ёлку заранее наряжали. Помню, усадит меня на плечо, а я, довольный до усрачки, звезду на макушку цеплял. Счастья были полные штаны! — и вдруг голос дрогнул. Космос запнулся, замолчал. И скрепя сердце добавил: — Да и с Женькой тоже… уже в ноябре украшали.       Холмогорову срочно потребовалось заняться делом. Он начал убирать игрушки и мишуру с кровати и кресла, чтобы освободить место для дорогого гостя. Ведь запутанная гирлянда с мигающими фонариками заботила его куда больше, нежели малышка Женя и Людочка, поселившиеся в разбитом сердце.       — Кофе будешь? Батя сегодня такое «птичье молоко» раздобыл, пальчики оближешь!       Валера хмыкнул. Холмогоровы внешне такие разные, и внутренне, как две полярно заряженные частицы. Но наполненность у них схожа: в обоих есть щедрость и великодушие, желание делиться и бескорыстно отдавать самое лучшее.       — Ты, я смотрю, только сладостями и питаешься, — Фил похлопал товарища по слегка выпирающему животу и плюхнулся в кресло. — Отпуск прошел не зря?       — Не зря. Ой, не зря! Представляешь, негритяночку там одну подцепил. Ну, мы это самое, ширли-мырли, — Космос показал крайне неприличный жест, используя в качестве наглядного пособия две ёлочные игрушки, — она раздевается, а там всё белое! Я ошалел.       — Умеешь ты всё опошлить.       Дружеская беседа лилась лихой песнью, пока речь не зашла о Люде и делах бригады. Самое парадоксальное, что именно Космос начал эту тему, но уже через минуту вспылил не на шутку.       — Ноги моей там больше не будет!       — Угомонись. И возьми себя в руки, — Фил смерил Холмогорова, мельтешащего по комнате взад-вперед, укоризненным взглядом. — Люда не виновата, что ты, Космос, за стволом не уследил.       — Да причем тут Люда?!       — В смысле?       Космос выглядел так, будто сейчас бросится на Валеру с кулаками:       — Думаешь, я не вижу, как вы все на меня смотрите? Я и без вас знаю, что всё просрал!       — Ты о чём вообще?       — Мое мнение ни для кого ничего не значит! Сижу на скамейке запасных, Люда меня бросила… Да всем на меня наплевать! — синие глаза сверкали, как у льва, которого дразнит глупый дрессировщик. — Зато Жук, наверное, счастлив! Снова уделал меня по всем фронтам.       — Космос, ты параноик.       — Не реализован, ничего не добился, — продолжал, размахивая руками, ходить по комнате Холмогоров. — Даже стены смотрят на меня, как на дерьмо.       — Братишка…       Космос отмахнулся, как от назойливой мухи, и встал у окна. Пурга мела, превращая златоглавую в белое, бескрайнее поле. Город засыпал ледяной порошок.       — Мне иногда кажется, — заговорил вдруг Холмогоров, — ляг я на асфальт — меня заметёт, и никто руки не подаст. Детишки будут перепрыгивать через меня, как через нелепый сугроб, а дворники материться, что я испортил ландшафт своим присутствием.       Космос не сомневался: даже если сядет на Красной площади и завоет зверем, толпы людей, и местные, и туристы, его не заметят. Равнодушно будут идти дальше и восторгаться красотами белокаменной. Никому нет дела до его проблем, до тревог, скопившихся внутри. Всем наплевать.       — Ты не прав, Кос.       Валера посчитал это замечание достаточным, чтобы Космос моментально осознал, как он важен и нужен. Пафосные речи Фил не любил. К тому же настоящие мужики о чувствах не разговаривают. Тонкая душевная организация, по меркам реальных пацанов, — признак слабости и, непременно, пидорства.       — Не прав, говорю. Слышишь?       — Возможно, — пожал плечами Холмогоров. — Но это моя первая жизнь, и иногда я могу ошибаться. Ладно, — вздохнул обречённо Космос, — пошли чай пить. Жрать охота.       На сим душевная беседа была окончена. «Птичье молоко» и заварные пирожные, поданные на расписных блюдцах, и вправду, выглядели аппетитно. Но никому из присутствующих за столом отчего-то вдруг кусок в горло не полез. Молча пили кофе, погруженные каждый в свои тяжелые размышления.

Декабрь 1992-го…

      Зима, точно Снежная королева, разодетая в белую шубку и украшения из ледяных бриллиантов, пришла на смену сырой, поздней осени. Витрины магазинов покрылись причудливыми узорами, пушок лег на ветви вечно-зеленых сосен и голых тополей. Дышалось, как никогда, легко, и на душе было свежо и отрадно.       Серебристый мерседес остановился у каменной ограды. Вывеска ресторана «Государъ», несмотря на сумерки, сияла ярко-желтыми звездочками. Из машины показались двое — молодой человек в костюме и дубленке и девушка, облаченная в изящное платье и черный полушубок. Будто голливудские звезды на ковровую дорожку прибыли, не меньше.       — Да не вижу я ничего, правда!       Валера жене не поверил — плотнее прижал ладони к её прикрытым глазам:       — Не жульничай.       — Филатов, если я переломаю себе ноги…       — То ты переломаешь их мне, я понял, — хмыкнул парень. — Не жульничай и не ворчи.       Швейцар распахнул двери и пара, медленно ступая по кроваво-алому ковру, оказалась в банкетном зале ресторана. Интерьер был выдержан в темных, благородных оттенках — всюду багровый, изумрудный, элегантно-бронзовый. И лишь круглые столики, выполненные из красного дерева, были накрыты белыми, точно жемчуг, скатертями.       — А теперь смотри.       Роскошный, сияющий убранством зал был в полном распоряжении Филатовых — вокруг ни единой души. Музыканты, аккомпанирующие сердцам влюбленных, подключились к действу. Пианист и скрипач избрали нежный, пробуждающий в душе приятные чувства мотивчик.       — Боже! — игривая ухмылка расположилась на губках Тамары. — У нас свидание?       — Угу.       — И ты арендовал целый ресторан только для нас двоих?       — Угу, — парень притянул хохотушку к груди. — Чтоб нам никто не мешал. Я тут подумал…       — Да ладно!       — …когда ты будешь рассказывать нашим внукам, — проигнорировав «оскорбление», продолжил Фил, — как именно я сделал тебе предложение, история прозвучит не очень романтично.       — Обещаю, что не расскажу, как ты угодил коленкой в лужу.       — Наша любовь достойна более красивой истории, — Фил опустился на колено и достал из кармана брюк бархатную коробочку. Бриллиант сверкал, словно звезда далекой галактики, переливаясь гранями в свете хрустальных люстр. — Ну что? Станешь моей женой, жена?       — Даже не знаю. Дай подумать!       — Тома…       — Что? Коленки уже не те?       Валера улыбался. Он обожал её детскую непосредственность и в каких-то моментах даже чрезмерную, не дозволенную в девятнадцать лет инфантильность. День рождение только прибавляет цифру к возрасту, и от этого мало что меняется. Фил мечтал, чтобы Тома навсегда осталась такой — маленькой девочкой, верящей в воздушные замки, не растерявшей себя на перекрестках жизненного пути.       — Ну так что? — поинтересовался, будто бы невзначай Фил. — Каков вердикт?       — Да, да и еще раз да.       Его губы коснулись нежных, ждущих поцелуя. Что-то ошеломительно теплое и приятное, будто мёд или расплавленный воск, разлилось по телу. Желание, чувства, любовь и страсть плескались в одном флаконе. Аромат этого коктейля сводил с ума, заставлял мысли сосредотачиваться только на ней — на девушке напротив.       — Давай это будет наша первая семейная традиция? — сквозь поцелуй заговорил Валера.       — Будешь каждый год делать мне предложение?       — Почему бы и нет?       — А если я однажды откажусь? — Тамара слегка отстранилась и испытующе взглянула на мужа. Лукавая улыбка немного смягчала эффект данных слов. — Что тогда?       — Такого нет в сценарии.       Тамара отвечать не стала — не захотела подрывать категоричную уверенность Валеры. Как подобает кроткой жене, она сделала вид, что не вкладывала в слова скрытый смысл и накрыла губы супруга чувственным поцелуем, на которых застыл немой вопрос.