Дети подземелья

Январь 1993-го…

      И наступили тёмные, страшные времена — пора зимней сессии. Пока кто-то поднимал архивы, как Меньшиков, или заучивал конспекты подобно Томе, некоторые, не испытывая ровным счётом никакой тревоги, курили бамбук. Например…       — Громов! Ну чего ты добиваешься? — отчитывала товарища «зануда», «зубрила» и просто «надоедливая редиска» Ланская. — Хочешь, чтоб тебя отчислили на предпоследнем курсе?       — Мечтаю, если честно. Ты мне уже всю душу вытрепала! — Димка был похож на одного из тех, кто изображен на картине «Бурлаки на Волге»: выглядел так же страдальчески, правда, вместо барки тянул рюкзак, набитый библиотечными книгами.       Друзья пытались протиснуться по коридору, где, как ошпаренные, носились из кабинета в кабинет студенты. Одним требовалось досдать «хвосты», другие слёзно, чуть ли не на коленях стоя, выпрашивали у преподавателей допуски, а третьи только вчера узнали, что задолжали курсовую работу.       — Никогда каблуком не был. А теперь, как придурок, таскаюсь за тобой по всем факультативам, — ворчал «бурлак», следуя за зеленоглазым предводителем.       — Вот и славно. Меньше времени проведешь за созерцанием потолка или за бутылкой пива. И не вздыхай так тяжко! Всё равно не поможет.       С Ланской спорить — себе дороже. Эту прописную истину Громов выучил назубок. Признаться, данная аксиома — единственная, которую Дима освоил за три года обучения в юридической академии. «Окно» между занятиями он охотно согласился провести в библиотеке — наивно полагал, что хотя бы там сварливая подруга не будет отчитывать его за лень и неуспеваемость. Но чтобы мозг работал на полную катушку, считал Дмитрий, необходимо хорошенько подкрепиться. Посему маршрут был немного перестроен.       Студенческая столовая, просторная и светлая, встречала шумом, гамом, сплетнями, смехом, а также вполне сносным запахом первых и вторых блюд.       — О! Здорово, Томо-Громы! — Краснов и Петренко, наиглавнейшие придворные шуты, приветствовали одногруппников. — Слыхали страшную новость?       — Какую еще новость? — пока Димка хмурился и источал вселенское раздражение, Тома решила подыграть юмористам.       — Жил-был один человек… — интригующе начал лицедей Краснов.       — …и помер по дороге за едой! — подхватил скоморох Петренко и загремел, бунтуя, пустым подносом.       — А ещё, — не унимался Краснов, — в студенческой общаге пропала кошка!       — Вот такие пироги, — Петренко бросил скорбный взгляд на ещё теплые беляши.       Димка сморщился: котлеты, пирожки и прочая духовочная вкусность и впрямь выглядели подозрительно. Но, невзирая на то, что воображение с легкостью установило причинно-следственную связь между пропажей хвостатой и появлением широкого ассортимента булочных изделий, аппетиту почти-юриста ничего не могло помешать. Даже коготки. Как говорится, ты — не ты, когда голоден.       Тома и Громов уединились за дальним столиком, лелея надежду, что никто не побеспокоит их разговорами о предстоящих экзаменах или пропавших кошках. Но не тут-то было.       — О, Боже, — брови Димы медленно, но верно подбирались к линии роста волос. — Несется, ужас на крыльях ночи.       Меньшиков, искрящийся щенячьим восторгом, летел на всех порах к ребятам, держа в руках огромную прямоугольную конструкцию. Окружающие смотрели на него, как на полоумного — крутили пальцем у виска и осуждающе улюлюкали, однако юношу это абсолютно не задевало.       — Привет, банда! — Тимофей запыхался, но продолжал крепко держать нечто, обёрнутое пергаментной бумагой. Сквозь запотевшие очки он безуспешно пытался разглядеть друзей. — Как настроение?       — В Кащенко день открытых дверей, что ли? — Громов не стыдился разговаривать с набитым ртом.       — Этого я не знаю, — безобидный парнишка и не думал принимать колкость на свой счёт, — зато знаю другое: сегодня день твоего рождения!       Улыбаясь во все тридцать три, Меньшиков протянул суровому товарищу «подарок» — то самое нечто прямоугольной формы.       — День рождения?! — вместо поздравлений на именинника обрушился кулачок Фурии и её фирменный испепеляющий взгляд. — Сегодня?!       — Ну… да.       — Я забыла, прости! С этими экзаменами!.. — Тамара, пунцовая от стыда, собиралась рвать на себе волосы. Но не одну же себя обвинять в случившемся, правда? — А ты почему весь день молчал?!       — Ну а что, мне с плакатом надо было прийти? — Громов продолжал объедаться останками бедной кошки, то есть беляшами, а Тимофей пыхтеть рядом, прогибаясь под тяжестью «подарка». — Меньшиков, так и будешь стоять над душой?       — Позволь вручить тебе…       — Боже, почему я не послушал мамку и не пошел в поварской? — запрокинув голову, Димка вопрошал к небесам. Внимание публики он ненавидел, а взоры всех присутствующих, разумеется, были прикованы к странной троице.       — Голову даю на отсечение, что тебе эта штука пригодится! — увеличивающие линзы очков ещё больше подчеркивали невинность и детскость Тимофея и его некую отстраненность от мирских грехопадений. Милашка Бэмби, не иначе.       — Давай уже сюда. Святая простота, твою мать.       Дожевывая резиновый беляш, Дима встал с места, загромыхал, конечно же, стулом, вытер об себя руки (к чему салфетки тратить?) и принялся распаковывать «подарок». Шуршание пергаментной бумаги, кажется, доводило Тимофея до эстетического оргазма — улыбался он неимоверно широко. Да и предвкушение бурной реакции дарило ощущение приятного мандража.       — Ты что, ёб…       — Кхм-кхм! — напомнила о себе и о нормах приличия Филатова.       — Ты дебил? Как я это домой попру?! — Громов держал в руках огромную пробковую доску. Глаза его были готовы лопнуть или, как минимум, вылезти из орбит.       — Ты же мечтаешь стать следователем, — Бэмби Меньшиков сделал шаг назад — ярость именинника буквально сбивала с ног. Да уж, реакция, действительно, получилась бурная. Только несколько иного направления, нежели ожидал парнишка.       — Что за идиотское клише? Ты сериалов насмотрелся?       — Почему ты отметаешь вариант, что я начитался книг?       — Потому что, Меньшиков, — рычал виновник торжества, — ты похож на типа, который не отлипает от зомбоящика. А еще на типа, у которого под кроватью кассеты с забугорной клубничкой по алфавиту расставлены.       Тимофей покраснел с ног до головы и в ответ смог лишь похлопать ртом, как немая рыбка.       — Твою мать! — Громов отбросил доску на столешницу, будто она была измазана чем-то крайне неприличным. — Фу, Меньшиков! Фу!       — У каждого уважающего себя детектива, — пытался объясниться малинового цвета Тимофей, — должна быть пробковая доска. Ты же хочешь преступников ловить, вот я и подумал…       Парнишка выглядел жалко: глаза в пол опустил, ссутулился, сжался весь. Вероятно, вновь ощутил спектр тех эмоций, которые испытывал в детском доме, когда каждый второй считал нужным «потравить» хилого мальчонку. Громов хотел было выпалить очередную грубость, но Фурия, дитя Фемиды и покровительница всех страждущих, смерила его таким красноречивым взглядом, что Димка и вовсе позабыл все слова на свете.       — Тим, ты такой молодец, — погладила она паренька по плечу. — Ты очень внимательный, хороший друг.       «А я хреновый», — пронеслось укоризненно в её голове.       — В этом нет ничего экстраординарного, — Тимофей, вроде, взбодрился, даже улыбнулся слегка. Голос его перестал быть похожим на опасливый шепоток, а глаза оторвались наконец от пола. — Я приверженец списков, поэтому веду тетрадь с записями и знаю дни рождения каждого из наших ребят. У Димки сегодня, 21 января, у тебя 13 декабря, у Краснова и Петренко 4 апреля, а у Юльки Виноградовой 18 марта…       — Слышь, ты на картах не гадаешь? — неблагодарный Громов метнул в одногруппника колким, ехидным взглядом. Дима страшно ревновал и не был готов делить внимание подруги с кем-то другим, посему всеми правдами и неправдами пытался перетянуть одеяло на себя. — Может, будущее мне предскажешь, Нострадамус хренов?       — Кстати, с астрологической точки зрения могу многое о тебе рассказать. Звёзды врать не будут!       — Зачем я спросил? — взмолился вновь Димка и залпом, словно водку, осушил стакан остывшего чая. Но напиться и забыться на сей раз не удастся — до чифиря напиток еще не настоялся.       — На первый взгляд кажется, что водолеи — одинокие волки, — Меньшиков и не думал умолкать. Глаза его вспыхнули особенно ярким светом: в них проснулся интерес и даже некий азарт, как у игрока за покерным столом. — Но ты не мизантроп, нет. Ты просто не готов выворачивать душу перед каждым встречным. Но если…       — Убери его от меня! — бедняжка Громов, выпучив глаза, обращался к Тамаре и выглядел при этом так беззащитно, словно ребенок, оказавшийся вблизи саблезубого тигра. Обнародовать секреты собственной души он не только не хотел, но и боялся. А доверять и обсуждать их с кем-то помимо Ланской тем более. — Заткнись, Меньшиков! Просто заткнись.       — Но…       — Братцы-кролики! — Тома превратила губы в игривую улыбку. — У меня к вам деловое предложение.       Две пары глаз выжидающе уставились на девушку.       — Как вы смотрите на то, чтобы сменить локацию? — интриганка постучала ноготками по деревяной поверхности. — Стол у нас слегка скудноват по праздничным меркам. Пойдемте в кафе?       Тимофей замешкался. Спасение он нашёл в том, чтобы снять очки и, протирая линзы, тихонечко признаться:       — Мне даже на чай не хватит.       — Куда ты стипуху дел, Меньшиков? — Громов, тоже ощущая полное безрыбье в карманах, решил в очередной раз поддеть товарища. — На порно-карточки спустил? В прямом и переносном смысле.       Парнишка, оставшийся без денег после покупки лекарств для мамы и подарка для именинника, пожал плечами, добродушно улыбнувшись.       — Вообще-то я угощаю, — девичье заявление заставило две пары глаз синхронно захлопать ресницами. — Я опростоволосилась. Надо исправлять.       — А как же библиотека? — самодовольная ухмылка завладела вопиюще наглой физиономией Громова.       — Сегодня тебя третировать жалко. Но не обольщайся, — Тамара прервала экстаз товарища незамедлительно, — акция действует только сегодня.       Димка всучил Меньшикову рюкзак с книгами, отчего парнишка стал напоминать фигурку весов, склоняющуюся то влево, то вправо, подхватил пробковую доску подмышку, и агитбригада дружно зашагала к выходу. Всё было замечательно, пока в гардеробной им не повстречался тот, кого видеть ни имениннику, ни его подруге не очень-то и хотелось.       — Какие люди! — злорадствовал Воскобецкий, кривя рот ехидным оскалом. Он с ног до головы осмотрел ребят, демонстрируя презрение всем своим существом. — Не знал, Ланская, что ты любишь экспериментировать с двумя парнями. Ой, прости, — паршивец театрально похлопал себя по губам. — С тремя, получается. Забыл про твоего муженька-рогоносца. Или он не в курсе твоих сексуальных предпочтений?       — Ты — сучий потрах! — сбросив не только рюкзак, но еще и пробковую доску на Тимофея, прижавшегося со страху к стене, Громов ринулся в бой. Дорогу очень вовремя преградила Тамара, буквально вцепившись в его грудь, где билось горячее, импульсивное сердце.       Воскобецкий не шелохнулся — пакостно улыбался, наслаждаясь каждой секундой устроенного шоу. Скандалы и провокации его крайне забавляли, а также тешили раздутое до безобразия эго.       — Только рыпнись на меня, чучело, — добавлял он масло в огонь, смакуя чувство превосходства, — пулей вылетишь из академии.       — Не ведись, умоляю, — Тома никак не могла достучаться до друга, глаза которого застилала гневная пелена. Она схватила его напряженное лицо ладонями и заглянула в глаза: — Слышишь? Даже не вздумай!       — Правильно, Ланская! — ликовал Воскобецкий, прячущийся за девушкой и связями отца. — Прикажи своему псу угомониться. Команды «фас» не было. Место, Мухтар! Место!       — Пожалуйста, успокойся, — Филатова действовала таким же методом, как действовал с ней Дима, когда бедную девушку обуяла паника в фойе академии. — Он этого не стоит. Приди в себя.       Налитые кровью глаза сосредоточились на зеленых, на глазах спасительницы. Теперь Тома выдирала Громова из цепких лап, которыми крепко держали его гнев и ярость. Деструктивные эмоции могут проявляться под разными личинами: у кого-то приступами паники, у кого-то приступами бесконтрольной агрессии. Выпутаться в одиночку из такой ловушки сложно. Но Димка был не один.       Вояка постепенно приходил в себя. Взгляд от Томкиных глаз не отводил, кажется, даже не моргал. Дышал глубоко и ровно, пытаясь прогнать из мыслей непреодолимое желание приложиться кулачищем к смазливой мордашке Воскобецкого.       Стас, привыкший быть центральной фигурой повествования, решил напомнить о своей персоне — нарочито громко зевнул и протянул:       — Скучно с вами, друзья. Никакой экспрессии.       Смерив Громова взглядом чемпиона, мерзавец в наглаженных брючках отправился прочь из гардероба.       — Друзья? У тебя друзья-то есть? — крикнул вдогонку Дима. — Или только слуги?       Удивительно, но Стас не ответил. Замер на месте, потоптался, как кот перед прыжком, и, не решившись обернуться или огрызнуться, безмолвно двинулся вперед. Лишь когда его силуэт окончательно пропал из вида, Тома отпрянула от вспыльчивого товарища — думала, стоит ей ослабить хват, он обязательно бросится в бой.       — Глиномес сраный, — фыркнул Громов и, схватив с крючка свою куртку, принялся шерстить по карманам. Почувствовав прикованные к себе взгляды, он, уже будучи с сигаретой в зубах, возмущенно раскинул руки: — Что опять? Хотите сказать, я не прав?       — Прав, — не перечили ему Тимофей и Тома.       Дима услышанному сперва не поверил: нахмурил брови, бродя глазами по лицам друзей в поиске ответов.       — Ты сотворил чудо, — усмехнулась Филатова и нырнула в мягкую шубку, подаренную супругом.       — Чего?       — Нащупал ахиллесову пяту. Как в легенде! — вторил ей оживший наконец Меньшиков.       — Ты нокаутировал Стасика без кулаков. Словом нокаутировал. Браво!       — Ланская, — Громов решил спрятать себя и смущенную улыбку под капюшоном, — прекрати пялиться на меня с обожанием.       Хохочущая троица, нагруженная не только рюкзаками и книгами, но ещё и пробковой доской, выбежала во двор. Воздух был свеж и сладок, снежинки кружили вокруг. Льдинки и сосульки бриллиантовой крошкой мерцали на свету, а под ногами раздавался приятный слуху хруст снега. Томе вдруг захотелось взять да сорвать с себя маску — эту нелепую, навязанную обществом и внутренними комплексами парадигму, обязывающую быть кем-то очень взрослым, ответственным и воспитанным. Хотелось побыть ребенком. Шаловливым, энергичным, не задумывающимся об упущенных возможностях или о мнении окружающих тебя снобов.       Побросав рюкзаки у лестницы, будущие юристы, словно первоклашки, устроили снежный бой. Бедолага Тимофей слишком быстро превратился в облепленную снегом мишень, а Тома и Громов, смеющиеся до коликов в животе, повалились в сугроб. Никто и ничто не могло испортить их день, полный радости, смеха и шуток. Даже Воскобецкий, завистливо наблюдающий за ребятами из окна третьего этажа.

***

      Не явиться на пару к Северову допустимо лишь по одной причине — уход из жизни. И то он должен быть согласован и доказан справками из всех полагающихся госучреждений. Идти на крайние меры святая троица не решилась, поэтому прямиком из кафе переместилась в подземелья своенравного старикашки. Спустя полтора часа брюзжания, ворчания, необоснованной критики и убеждения каждого в собственной никчемности и ошибочном выборе профессии, деспот, удовлетворенный проделанной работой, отпустил студентов.       Из академии ребята выходили уже в сумерках. Темно-синяя тень накрыла город. Воздух остыл, покалывал кожу иголочками. Запал прекрасно проведенного дня сменился вечерней меланхолией.       — Козёл двуногий! — гневался Громов, пытаясь поднять боевой дух совсем расклеившегося товарища. Северов наговорил Тимофею жутких гадостей, назвав отличника и лучшего на курсе студента полной бездарностью и серой массой, место которой — утирать носы детсадовцам. — Уж кому-кому, но точно не ему решать, куда нам податься. А ты, дурище, что нюни развесил?       — Может, Фёдор Николаевич прав? — сомнения глубоко закрались в душу слабохарактерного парнишки. — Какой из меня юрист?       — Да ты Гражданский кодекс знаешь, как «Отче наш»! — Дима, сроднившийся за день с пробковой доской, так лихо хлопнул товарища по спине, что тот аж поперхнулся.       — И Уголовный цитировать можешь, — поддержала Филатова.       Ребята уже давно привыкли к особому «трепету» со стороны преподавателя и его желчные замечания не воспринимали всерьез. Но Тимофей был из той когорты людей, которые не умеют выстраивать барьеры. Любая колкость ранит их прямо в сердце, словно отравленная стрела.       Обсуждая непрофессионализм вздорного старикашки, ребята миновали ворота. Припорошенное снегом «вольво» издало два коротких гудка. В мягком свете фар, будто в свете софитов, из машины показался Пчёлкин, разодетый и благоухающий, как голливудская звезда на премьера фильма про Джеймса Бонда.       — Это её муж? — шепотом любопытничал обомлевший Меньшиков.       — Муж объелся груш, — отозвался не очень-то любезно Громов.       Источающий дичайшую харизму и уместную в данных обстоятельствах маскулинность, Пчёлкин выглядел на фоне юных юристов, как Аполлон среди крошек-херувимчиков.       — Далеко собралась, Фурия? — вопрос он сдобрил лукавой ухмылкой. — Почему Скиппона бортанула?       Тома терпеть ненавидела дни, когда Валера задерживался в офисе и присылал вместо себя Володю. Ей это казалось постыдным — разъезжать по городу не с мужем, а с персональным телохранителем, в то время как друзья добираются до дома на метро.       — А ты тут какими судьбами? — Филатова в свою очередь подкрепила комментарий не менее ехидной улыбочкой. — Поступать решился?       — Я уже всё давно умею, — парировал Витя. — На «Петровке» был. Дела решал.       Вите нравилось подчеркивать статусность и всевластие, а ещё то, как на него косятся дружки Фурии — словно любопытные птенчики, выглядывающие из гнезда в ожидании пернатой мамки. Правда, один птенчик выглядел весьма сурово — нахмурился при упоминании «Петровки». Понимал, похоже, что разговор идет о взятке и о «делах» не совсем благородных.       Спор «муж — не муж», ведущийся за спиной, Фурию начал раздражать. Парни порой голодны до сплетен и интриг куда больше девушек.       — Он герой не моего романа, — так Тома обозначила, кто есть кто, для Тимофея. — Это друг семьи, Виктор.       Пчёлкин кивнул присутствующим, имена которых запоминать не собирался, и распахнул дверь авто, приглашая Филатову занять переднее сиденье:       — Поехали. Валера допоздна будет занят, — так Витя завуалировал то, что Фил с братвой и Белым уехал на «бизнес-встречу».       Конечно, Томе хотелось провести остаток дня в компании Димы. И Тимофея, конечно же! Поездку в шумном вагоне метро они коротали либо за прослушиванием плеера на двоих, либо играли в морской бой на коленке. Громов добирался с ней до «Бирюлево», провожал до дома, а потом возвращался на станцию и ехал в противоположную сторону до «Алтуфьево». Если уж и нанимать телохранителя, то точно такого, как Громов.       — Прощайтесь, — поторапливал Пчёлкин. — Не хочу заночевать в пробке.       Даже в темноте можно было заметно, как Филатова сверкнула глазами в сторону Вити — ох, как страстно он любит командовать! Практически так же сильно, как Тома обожает пререкаться. Тем не менее устраивать скандалы перед друзьями ей не шибко хотелось.       — Забудь всё, что наговорил тебе Северов, — на прощанье девушка приобняла Тимофея. — Никого не слушай. Ты лучший, Ваша честь.       Удивительно, какая сила кроется в словах поддержки. Тимофей буквально ростом выше стал, плечи расправил, засиял, заискрился. Ожил от летаргического сна, полного кошмаров и сомнений.       Громов телячьи нежности терпеть не мог, однако, когда Филатова, движимая странным порывом, поцеловала его в щеку и шепнула: «С днем рождения», разулыбался, как ребенок, получивший самый заветный подарок.       Щелчок Витиной зажигалки прозвучал слишком хлестко. Теперь вместо уверенности и завидной вальяжности Пчёлкин источал нерв и злобу. Лицо напряглось, брови толкались у переносицы. Глаза пытливо наблюдали малоприятную ему картину.       — Может, меня тоже чмокнешь? — выплюнул он презрительно.       — До завтра, — девушка попрощалась с друзьями, пытаясь сохранять спокойствие в голосе. Перед тем, как сесть в салон, она задержала полыхающий раздражением взгляд на Вите. Тот промолчал, лишь улыбнулся натянуто, чем еще больше раздразнил подругу.       Захлопнув за девушкой дверь, Пчёлкин метнул окурок в снег, подмигнул нахохлившимся на холоде студентам и забрался в машину. «Вольво» рывком двинулось с места, ворвавшись на трассу, точно спорткар «формулы-один».       — Ты что, дикий? — Тамара покусывала губы, борясь с желанием впиться клыками в шею охамевшего друга. — Что за шуточки?       — Скажи спасибо, что Фил этого не видел.       — Чего «этого»?       Витя в подробности вдаваться не стал. Только руль чуть сильнее сжал и вдавил по педали, отчего машина заурчала горной рысью.       — Советую пересмотреть свое поведение, — Пчёлкин пытался подобрать наименее эмоционально окрашенные слова. Попытка провалилась.       — Поведение? Что всё это значит?!       — Ты что, не видишь, как этот хмырь на тебя смотрит?       С губ Филатовой слетел истеричный вздох-усмешка:       — Действительно! Кому, как не тебе замечать, кто и как смотрит на чужих жен.       Витя подавил рвущийся наружу контраргумент и сделал вид, что слова пропустил мимо ушей. Однако взгляд исподлобья и гневное сопение слегка выдавали его истинное настроение.       — С чем связан переполох? — Тамара усердно не смотрела в сторону обидчика.       — Какой еще переполох?       — В прошлый раз, когда ко мне была приставлена охрана, меня похитили. Если вдруг ты забыл.       — И я тебя спас. Если вдруг ты забыла.       Один-один. С минуту ехали в гробовой тишине, пытаясь вырваться из пришедших на ум дурных, травматичных воспоминаний.       — Нет никакого переполоха, — просипел Витя, затормозив на светофоре. Голубые глаза в огнях красного отливали глубоким, многогранным оттенком. — У меня к тебя просьба.       — Что? Я не ослышалась?       — Прекрати паясничать.       — А ты прекрати командовать.       Пчёлкин тяжело вздохнул, пытаясь найти хоть одну причину, почему старина Фил женился на этой невыносимой девчонке.       — Мы ведь давно объявили перемирие. А ты опять нарушила пакт о ненападении.       — Не веди себя, как козёл. Тогда и будет тебе дружба народов.       «Как можно общаться с этим эгоистичным придурком», — размышляла Тамара, — «с самого первого класса? И что только Валера в нём нашел?»       В её головке не укладывалось, как можно ценить и искренне любить такого упрямого, своевольного, чрезмерно нахального, буквально невыносимого человека. Человека, который дальше собственного «Я» не замечает никого вокруг.       — Что ты хотел? — отходчивости, как и вспыльчивости, и Тамаре, и Вите не занимать. Они, как звёздочки, которым нужно взорваться, чтобы стать чем-то прекрасным.       — Прокатишься со мной до ювелирного?       — Решил меня бриллиантами задобрить? — девчачий голосок задрожал от прорвавшейся усмешки. — Я неподкупна.       Пчёлкин улыбнулся, закатив глаза:       — Надо выбрать какую-нибудь безделушку.       — Пока не узнаю подробности, не соглашусь.       — Хочу загладить вину, — Витя делиться деталями не планировал, да и любопытство Филатовой поощрять не желал.       — С каких это пор ты стал волноваться о чувствах тех, с кем спишь?       — С этой мадам у нас получилось довольно приятное сотрудничество. Хочу продлить контракт. Достаточно подробно?       — Сойдет. Я в деле.       Минуя лабиринт московских пробок, «вольво» припарковался у «Изумруда» — у ювелирного магазина с вековой историей. Интерьер был выполнен в соответствующей гамме и стилистике: мраморные колонны глубоко-зеленого цвета поддерживали расписанный лепниной потолок, стены украшали золотые элементы декора, бронзовые бра. Девушка-консультант сразу же заприметила хорошо одетую пару и принялась крутиться рядом с витриной, где остановились Витя и Тома.       Перфекционизм Тамары беспощаден: она искала украшение для любовницы Пчёлкина, будто для лучшей подруги. Колечки, ожерелья, серёжки, браслеты — украшения манили, переливаясь в свете ламп, цепляли блеском и роскошью.       Филатова скользнула взглядом по зеркальной стене, откуда за ней следила девушка, которую совершенно не волновало количество нулей на ценниках. Колечко, сияющее на безымянном пальце, стоило, как две отцовские «волги». Браслет, подаренный на день рождение, тянул на треть квартиры, а серьги, определенно, можно обменять на три или четыре гаража в «Бирюлево». Тома ощутила в груди странное скопление чувств — полное разобщение и дисгармонию с собственным нутром. Она, девушка из отражения, больше не ходит в рваных джинсах, кедах и безразмерных куртках с капюшоном. Но шубки, сапожки, гардероб, умело подобранный модницей Олей Беловой — вся эта мишура куда больше подходит таким, как Юлька Виноградова. Всем тем девчонкам, которые мечтают выскочить замуж за «нового русского». Кто же это, в отражении?..       — Примерите? — молоденькая консультантка, успевающая и глазки Пчёлкину построить, и проследить, на чём остановился взор его упакованной спутницы, услужливо улыбалась.       — Что?       — Серёжки, — хихикнула омерзительно красивая блондинка, в глазах которой блестели проценты от потенциальной выручки. — Кажется, Вам приглянулись. Люксовый сегмент!       Тамара, очнувшись от туманных размышлений, держала на ладошке кусок золота, весом не более десяти граммов и стоимостью в годовое жалование милиционера. Того, кем жаждет стать Громов.       Девушка чувствовала, будто стоит на разломе, на стыке двух параллельных миров, изобилия и бедности, и лавирует меж ними, как на канатной дороге. Путь её пролегает вперёд, к деньгам и сытой жизни, но что-то тянуло вернуться обратно. Остаться там, в кедах и рваных джинсах.       — Мы берём, — не вытерпел Витя, человек стремительных решений. Рассусоливать он никогда не любил и почти во всех сферах жизни предпочитал действовать решительно. Только в бизнесе не торопился — взвешивал все «за» и «против». — Коробочку найдите нам посимпатичнее, ладно?       Покупке была несказанно рада лишь продавец, которая получит-таки заветный процент от сделки. Витю не интересовала ни стоимость, ни проба золота, ни чистота бриллиантов. Ему был важен лишь эффект от вручения извинительного подарка.       — Всё нормально? — склонился он к Томе. — Ты побледнела.       — Душно здесь.       «И тошно», — хотелось добавить. Мех сковывал движения, от каблуков опухли ноги. Хотелось стянуть сапоги, сбросить шубу и босиком отправиться по снежным улицам Москвы — остудиться, прийти в себя. Найти себя, затерянную под оболочкой бандитской жены.       Оставив на кассе кругленькую сумму, Витя и Тома наконец вышли из ювелирного. Мороз коснулся щек, и мыслям бродить в голове стало будто бы легче. Под ручку молодые люди спустились по ступенькам, которые слегка тронул лёд, и неторопливо зашагали к парковке. Навстречу им шла девушка с детской коляской. Молодая мама, к слову, крайне улыбчивая и миловидная, всецело была увлечена своим карапузом. А малыш с преогромным любопытством наблюдал за окружающим миром и всё норовил вынуть из-под теплого одеяла ручонку, чтобы схватить воздух варежкой и рассмотреть поближе.       Незнакомка и Витя встретились взглядами. Пчёлкин тотчас оцепенел. Замер на месте, словно некто поставил его жизнь на паузу. Девушка, судя по глазам, была поражена не меньше, однако продолжала улыбаться. Правда, уже не так искренне, как когда ворковала с сынишкой, а как-то искусственно, даже кичливо.       — Здравствуй, Витя, — взгляд её перекочевал к Тамаре. Изобразив мнимое дружелюбие и качнув головой в якобы приветственной форме, отчего-то казавшаяся знакомой незнакомка произнесла сочувствующе: — И тебе здравствуй, новая пассия Вити.       Пчёлкин, не отрывающий взор от голубоглазого симпатяги, расположившегося в коляске, вспомнил, как дышать:       — Это подруга.       — Разумеется, — девушка продолжала улыбаться и смотреть из-под пушистых ресничек насмешливо-издевательски. Мол, знаем-знаем, проходили. — Ты ничуть не изменился.       — А ты другая стала, Поль.       Тому словно молнией шарахнуло. Эта стильная, уверенная в себе красотка — та самая бедняжка, которую Пчёлкин отверг во дворе «Курс-Инвеста»? Та сломленная, рыдающая навзрыд девушка, готовая упасть перед возлюбленным на колени, умоляющая не бросать её ни при каких обстоятельствах?       — Да, — усмехнулась Полина, кокетливо поправив прядь волос, — многое с нашей последней встречи изменилось.       Совершенно очаровательный малыш, главное изменение жизни рыжеволосой красавицы, напомнил о себе — выплюнул соску и запищал звонко-звонко, потрясывая ручками. Пчёлкин рывком поднял соску с асфальта и уставился на малыша, точно завороженный, не смея прикоснуться и даже приблизиться. А кроха, вероятно, внимание обожал — довольно улыбался, видя, что «дядя» глаз с него не спускает, и тянул ручки для знакомства.       — Привет, малой, — сорвалось шепотом с побледневших губ Пчёлкина. Он двинулся вперёд, чтобы хоть на секундочку прикоснуться к голубоглазому чуду, но Полина резко потянула коляску на себя, оставив Витю ни с чем.       — Ты же избавиться от него хотел, — девушка дёрнула бровкой, и улыбка её теперь выглядела, однозначно, как нечто отталкивающее и злобное. — Обузой считал. Как ты тогда сказал? «Мне не нужен хомут на шею»? Так было?       «Хомут» агукал и хохотал, улыбался от всей души. Румянец превратил его пухлые щечки в два налитые яблочка. Светлые волосики торчали из-под синей шапки. Глазки-блюдца внимательно рассматривали красивого «дяденьку», такого интересного и удивительно похожего на него самого.       — Вот она, обуза, — голос Полины дрогнул, и улыбка окончательно пропала с трясущихся губ. — Тот, от кого ты так сильно хотел избавиться.       Девушке до слёз стало обидно за сынишку и за ту наивную девчонку, влюбившуюся в подонка до беспамятства. За ту себя, которая позволила растоптать и уничтожить собственное достоинство.       — Теперь ты нам не нужен, — проглотив предательские слёзы, твёрдо и безапелляционно заявила Полина. — Надеюсь, наши дороги больше никогда не пересекутся.       Она двинулась вперёд, и Витя, недолго думая, поспешил следом.       — Безразличие ты выражаешь мастерски! — кинул саркастично Пчёлкин вместо того, чтобы принести извинения или попытаться хоть как-то наладить контакт. — Ты теперь сильная и независимая? Мужененавистница, что ли?       — Уж поверь, Витенька, — усмехнулась девушка, — в России ещё есть настоящие мужчины. И своего сына я обязательно воспитаю порядочным человеком.       — Пацан, выращенный в бабьем коллективе, никогда не станет нормальным мужиком.       — Если ты думаешь, что один на всём белом свете, спешу расстроить, — выпалила девушка так, будто воды в лицо оппоненту плеснула. — У меня всё хорошо в личной жизни. Не беспокойся, пожалуйста.       — Что-то я не вижу счастья на твоем лице, — хмыкнул издевательски Пчёлкин. При всем внешнем спокойствии, струнки его собственнической, эгоистичной души играли минорную мелодию.       Полина, которая ещё пять минут назад излучала непоколебимость и мощнейшую женскую энергию, вдруг обернулась той подавленной и сломленной девушкой, которая безутешно рыдала под окнами «Курс-Инвеста». Пчёлкин — эмоциональный вампир, отбирающий у жертвы самое ценное — надежду и веру в собственные силы.       Собрав волю в кулак, сморгнув выступившие на глазах слёзы, Полина, вложив всю боль в слова, произнесла:       — Исчезни. И никогда больше не появляйся в нашей жизни.       Пчёлкин не ответил. Долго он всматривался в удаляющийся силуэт, но броситься следом не решился. Томе хотелось подойти и дать ему мотивационный пендель и затрещину, закричать в ухо: «Беги, идиот! Не отпускай её». Но… увы.       Семимильными шагами он помчался в сторону парковки, совершенно позабыв про спутницу, которая всё это время тихой тенью наблюдала за встречей несостоявшихся Пчёлкиных.       Распахнув дверь «вольво» перед Тамарой, Витя предупредил строгим тоном:       — Ты сядешь в машину только при одном условии: никаких комментариев. Поняла?       Тома молча забралась в салон. Что тут скажешь? Ёрничать в такой ситуации — безбожно.       Перед тем, как занять водительское кресло, Пчёлкин вынул из пальто бархатную коробочку, приобретенную в ювелирном, и швырнул её в мусорный бак.       — Никаких комментариев! — перебил он заикнувшуюся девушку и хлобыстнул дверью, наплевав на трепет к четырёхколёсному другу.       Зверь-машина, подчиняющаяся настроению хозяина, рванула с места. Окружающий мир превратился в расплывчатые разноцветные огоньки, мелькающие, как хвосты сгорающих дотла комет.       — Если тебе вдруг интересно мое мнение, — заговорила тихонько Филатова, прислонившись виском к холодному стеклу, — ты круглый идиот.       Витя щёлкнул радио. Не готов он обсуждать собственные ошибки. Пусть лучше диктор рассказывает, что страна летит в тартарары. Пусть бесталанные певички воют свои дурацкие песни. Пусть что угодно случится. Пусть землетрясение, пусть революция, пусть конец света, плевать! Он никогда и никому не расскажет, как сильно себя ненавидит.       Бархатная коробочка с украшением осталась в мусорном баке. Вероятно, уже завтра она будет покоиться на свалке, заваленная тухлыми помидорами, макулатурой и бытовыми отходами. Для подонка Вити Пчёлкина, бандита, кровожадного и голодного до денег ублюдка-карьериста, кусок золота ничего не значит. А вот соска, припрятанная в кармане пальто, казалась бесценной.

***

      «Вольво», проделав гигантский крен по златоглавой, припарковалось во дворе, обрамленном со всех сторон панельными домами. Подхватив полы темно-коричневого пальто, Пчёлкин выбрался из авто. Кивнул Карельскому, что дежурил у подъезда с Гариком и Тайсоном, и зашел в темный, обшарпанный подъезд.       Дом, признанный аварийным, был пуст: заселяли его иногда лишь бомжи да наркоманы, устраивающие из некогда уютных квартир обгаженные притоны. Жилища инженеров, медицинских работников, бухгалтеров и учителей были захламлены бутылками, жестяными банками, шприцами и прочей гадостью.       Лестничная площадка на третьем этаже сиротливо освещалась лучиком, падающим из приоткрытой двери. Витя поспешил на огонёк.       На повидавшем виды диване вольготно расположился Катал. Рядом, в кресле, покуривая, сидел Белов. А напротив молодого, но крайне амбициозного авторитета — привязанный к стулу и побитый до неузнаваемости Адам Байцаев — представитель одной из чеченских ОПГ.       — Ничего не пропустил?       — Кульминация не за горами, — гоготнул Космос и с хлопком пожал ладонь подоспевшего вовремя друга.       Фил, занятый сборкой-разборкой пистолета, отложил оружие и приобнял визитёра:       — Всё путем, Пчёл?       — Доставлена в лучшем виде. Пообещала дверь никому не открывать и ужастики на ночь не смотреть.       Валера благодарно улыбнулся. Жена, а для кого-то малышка Фурия, дома в целости и сохранности. Это главное.       Витя, покосившись на пленника, усмехнулся каким-то дико забавным мыслям и прошествовал к главнокомандующему.       — Бригадир, это чё за мумия?       — Здорово, родной, — Саша, приподнявшись, похлопал товарища по плечу. — Представляешь, уже час кумекаем, а добазариться никак не можем.       — Ай-ай-ай, — поцокал менторски Витя и, расстегнув пальто, сел рядом с Катальским. Парень взял с пола ручной фонарь, освещающий комнату, и подставил к подбородку, скорчив ужасающую рожицу. — Не зли нас, Адамчик. Мы страшные, опасные люди.       Байцаев, совершенно обессиленный, попытался поднять веки, чтобы разглядеть вновь прибывшего, но обнаружил перед собой лицо Холмогорова, склонившегося к нему с ножом в руках.       — Сань, долго будем писю лимонить? — Космос был настроен радикально. — Оскопить ублюдка, да делов-то.       Чеченец не знал значение слова «оскопить», но интуиция подсказывала ему, что это вряд ли приятный опыт. Он протестующе задёргался на стуле, правда, незамедлительно получил поддых от Фила.       — Ты прости, Адамчик, — Белов стряхнул пепел прямо на пол, — Космос у нас лирик. Яйца мы тебе отрежем, по-русски говоря.       Пленник, рот которого был заткнут старой вонючей тряпкой, слабо застонал. Кулак Валеры, атаковавший заросшее бородой лицо, заставил ублюдка вмиг замолчать.       Межнациональные конфликты и широкого, и локального характера день ото дня набирали обороты. Ошалевшие от власти чеченцы считали себя королями даже на чужих землях. На родине они не брезговали похищать и насиловать русских девушек, пытать и мучить срочников, несущих службу на их территории. Варварские привычки потомки мудрых нохчи использовали и в Москве — чувствовали себя чрезмерно свободно и, не задумываясь о последствиях, совершали страшные, кровожадные деяния. Московская братва развязывать бойню не хотела, но некоторые поступки, не поддающиеся объяснению, пресекать было необходимо.       — Ещё раз задаю вопрос, — Белов закипал и говорил с прорывающимся психозом в голосе, — кто с тобой в доле?       Душанбе продолжал поставлять через Москву «фаршированный алюминий», и наглецов, желающих урвать кусок от чужой сделки, становилось всё больше и больше. Байцаев превзошел остальных — с помощью своих старейшин вышел на связь с таджикскими партнерами Белова и предложил сбывать наркотики в столице. Авторитет Саши был подорван. Семья и компаньоны Фархада всерьёз задумались о предложении: терять деньги из-за необъяснимых принципов глупого, по их мнению, мальчишки, никто не хотел. А Белый продолжал гнуть свою линию — не объясняя причин, не приводя аргументов и доводов, отказывался торговать наркотой. И считал свое слово законом.       — Фамилии! — завопил Белов и вдарил ладонью по подлокотнику.       Ему хотелось слышать, как Байцаев заскулит, точно псина, познавшая всю жестокость бренного мира. Видеть, как с его пушистых ресниц падают градом слезы и пропадают среди нечёсаной бороды. Но гордый чеченец не сдавался.       — Вы, уроды, не на тех напали, — Белов поднялся с кресла и навис над жертвой, как грозовая туча. — Фамилии. Быстро.       Глаза Саши, в мирное время небесно-голубые, превратились в тёмно-серую, бездонную пучину. Адам, прикрыв веки, кивнул, якобы соглашаясь рассказать все известные ему секреты. Саша сиюминутно выдернул изо рта пленника кляп.       — Пошёл ты, — Байцаев смачно харкнул в лицо Белова и зашелся слабым, сиплым смехом. — Мы своих не сдаем. Не то что вы, свиньи русские.       Адам понимал, что уже не жилец в любом случае, и выдавать сообщников не собирался. Поступок его, а также верность принципам, объективно, можно признать мужественным и благородным.       Космос и Фил на выходку чеченца среагировали моментально — к горлу подлеца был приставлен нож, а ко лбу дуло пистолета.       — Стоп! — рявкнул Саша и отпихнул отважных мушкетеров. — Мы с этой сукой ещё поиграем. Позовите Макса.       Спустя час пыток Байцаев мало походил на человека. Это был труп, которого то и дело реанимировали с помощью шоковой терапии: заточкой в бок, переломом очередного пальца, срывом ногтей и далее по списку. Фил, расположившись на подоконнике, наблюдал, с каким упоением и хладнокровием Карельский превращает ещё живую жертву в мёртвое тело. Он напоминал надрессированную для убийств собаку, которая по команде хозяина готова разорвать и уничтожить кого угодно. Валера и не думал даже, что Афган вынуждает русских ребят, воинов-освободителей, становиться зверьём. Получается, возможно против воли выскоблить из человека душу?       — Выкуси, Белый, — смех чеченца, свистящий и вызывающий кровавый кашель, был для Саши хуже красной тряпки, трепыхающейся перед разъяренным быком. — Я заберу имена с собой в могилу.       Лицо, ставшее месивом из содранной кожи и крови, улыбалось. Байцаев наслаждался мыслью, что даже сейчас остается королем положения.       — В тебе шайтан сидит, Белый. И тобой, как за ниточки, дёргает, — задыхался, но скалился Адам. — Если ты однажды всё потеряешь, как дальше жить будешь?       — Гитлер капут, — рядом с Валерой на подоконник приземлился Космос. Парень, покосившись на полудохлого пленника, разочарованно махнул рукой и заболтал ногами, как малое дитя.       — Санька, зря только время теряем, — Катальский был карикатурно недоволен и расхаживал по комнатушке, зевая и разминая плечи. С годами Андрей раздобрел — золотая цепь под стать шее становилась всё шире и шире, а на мощной спине едва сходились пиджаки. — Лучше б на шашлычки сгоняли. Предлагал же.       — Тихо! — гаркнул Белов, испытавший сегодня немалую дозу унижения. Он присел рядом с чеченцем и, схватив его за волосы, повернул к себе лицом. — Ты, падла, даже на том свете будешь жалеть о сегодняшнем поступке.       — Аллах Акбар, — блаженная улыбка растянула кровавые губы. Кажется, Адаму оставались последние мгновения жизни. — Всё еще хочешь знать фамилии?       — Глянь, че творит, — фыркнул тихонько Космос, толкнув призадумавшегося Фила в бок. — Издевается, мразь черножопая.       Неизвестно, собирался Байцаев сказать правду или же просто планировал уйти с должной драмой и саспенсом. Так или иначе имена названы не были. Пуля прилетела ему в лоб, превратив и без того жуткое лицо в кошмарное нечто.       — Пчёлкин, твою мать! — Саша брезгливо потряс ногой. Кровавый фарш разлетелся по его начищенной, налакированной обуви. — Пулеметчик херов.       — Прости, командир. Настроение сегодня говяное, — Витя, не ощущая дискомфорта и никаких изменений после убийства человека, надел пальто и взглянул на часы. — Тьфу ты. «Человек и закон» пропустил.       — Ждёшь, когда тебя по телеку покажут, жучара? — Космос сегодня был навеселе. Валере очень хотелось верить, что причина тому не ангельская пыль.       Витя даже ухом не повел, оставив колкость без внимания, зато цинично поморщился от вида плавно растекающейся лужи крови.       — Приберись тут, Макс, — кивнул он на Байцаева, как на кучку отходов. — Чтоб никто и ничего. Как обычно.       Белов всё ещё злился. Фамилии, которые могли быть озвучены, Адам и впрямь унёс с собой в могилу. Но сдаваться не в стиле Саши Белого. Лишаться доходного дела, дела, которое его и только, бригадир не намерен. Все виновные и причастные будут наказаны.       — Поехали, — бросил он ленивый, хриплый клич. — По домам, зайчики.       Монотонные пейзажи бетонного города уносили далеко за пределы разума. Всю дорогу до дома Фил пытался ответить на вопрос: если Карельского Афган сделал монстром, то в какой момент он, Валера, им стал?