Дети подземелья

Апрель 1993-го…

      С приходом весны сердцу легче не стало. Валера уже и не верил, что когда-либо успокоится и обретет гармонию. Что простит себя — человека, совершившего множество ошибок. Монстра, который ничем не отличается от Макса и Левона, что убили по приказу Пчёлкина еще парочку не угодных людей. Чьих-то отцов, сыновей. Чьих-то мужей.       — Ваши жены обречены! — Тома кричала, сорвав голос, кричала так, что дрожали стены. Жилы на её шее напряглись, выступила пульсирующая венка. — В любой момент их, как меня, запихнут в машину и увезут к черту на кулички! Как можно так жить? Как от вас детей рожать? Как?!..       Легальный бизнес, о построении которого грезил Белов, с изнаночной стороны выглядел омерзительно. Кровавые разборки, лютейшая конкуренция, убийства, устранение соперников — игра набирала обороты. Братва, подгоняемая алчностью и плебейскими инстинктами, была готова на всё ради красивой жизни. Знаки условных единиц затмевали разум. Корысть и жадность выжигали из души мораль и принципы.       Сбывать наркотики в Москве Саша всё ещё отказывался, однако перегонять отраву по международному траффику отнюдь не брезговал. Фарик, получивший наказ от старейшин, улетел в Душанбе ни с чем, непонятый и крайне огорченный. Назревал конфликт, и сохранять мир в условиях холодной войны становилось всё тяжелее.       — Думаешь, с тобой её ждет нормальная жизнь? — Ланской, разгневанный, как стадо диких буйволов, еле сдерживался, чтоб не броситься на потенциального зятька с кулаками. — Бумажки в кошельке ничем не помогут, когда твои конкуренты направят на мою дочь пистолет. Если ты её любишь — отпусти. Не губи мою девочку…       Валера поклялся ограждать Тому от любых опасностей. Ради неё он был готов пожертвовать собственной жизнью, отдать абсолютно всё, что имеет. Но Фил не понимал или же не хотел понимать очевидных вещей — он и есть главная угроза.       Отпустить жену Валера никогда бы не смог. Лишь с ней он забывался и вновь чувствовал себя обычным человеком. Тем, кто способен любить. Тем, кто заслуживает быть любимым. Не чудовищем, на совести которого десятки загубленных жизней.       «Бмв» остановилось у забора. Частокол из ржавых прутьев рос вокруг убогого милицейского участка. Взгляды легавых, запихивающих рецидивиста в ментовской «бобик», сфокусировались на холёном визитёре. Наградив блюстителей порядка взглядом исподлобья, Валера направился ко входу. Реставрация, к слову, требовалась не только с внешней стороны: серо-желтые стены украшали плакаты и стенгазеты глубоко советских времен, выцветшие ориентировки. Фил усмехнулся — здесь он, вполне вероятно, наткнётся на фоторобот Белого четырехлетней давности.       Улыбаясь забавным мыслям, Валера коснулся двери костяшками и потянул за ручку:       — На месте, командир?       За отвратительно скрипучей дверью скрывалась не менее отвратительная морда мента. Промокая платком вспотевшую лысину, мужчина отчитывал задержанного, что сидел напротив, вжав голову в плечи:       — Ты их охраннику руку сломал и глаз чуть не выбил. Не будь ты трезвым, я бы тебя посадил!       Глаза мента метнулись к посетителю и спесь его тотчас осыпалась, как когда-то штукатурка со стен данного кабинета. Лысина милиционерская со страху покрылась испариной, моржовые усы встали дыбом. Хоть бандиты и стали захаживать в участок, как к себе домой, подполковник Еропкин к подобным аудиенциям привыкнуть никак не мог и каждый раз испытывал довольно тревожный спектр эмоций.       Хулиган, лицо которого украшал фингал и повсеместные рассечки, поднял виноватый взгляд на Валеру. Глаз заплыл, отёк оккупировал пространство вокруг. Бровь кровит. Скула подбита. Нос приобрел отличную от повседневной форму.       — На выход, боец, — подмигнув, Фил похлопал Багрова по плечу.       Взяв со стола плеер, обмотанный наушниками, парнишка нерешительно поднялся с места.       — Погодите! — опомнился легавый. Но порыв его души, жаждущей показать, кто тут власть, был прерван суровым взором Валеры.       — Иди, — кивнул он Даниле, и замерший на пороге «осужденный» вышел в коридор. Продолжая душить взглядом подполковника, что истекал потом, как кусок сливочного масла на солнце, Фил вынул из кармана пиджака сложенную рулетиком пачку валюты и швырнул на стол. — На издержки.       Еропкин, честный и благородный, вздохнул так тяжко, будто вот-вот совершит подвиг подобно Гераклу. Нехотя, превозмогая неведомые никому барьеры, мент протянул лапу к деньгам и ловким движением закинул подачку в ящик. Как хамелеон, хватающий языком толстых мух.       — Приятно иметь с Вами дело, гражданин начальник, — Фил отсалютовал на прощанье и двинулся прочь из душного кабинета. Перед тем как открыть дверь, он обернулся: — Никто не обижает?       — Да кому мы тут нужны? В этом захолустье.       — Будут обижать — поможем.       Еропкин услышанное трактовал иначе: обидим мы, если будешь играть не по нашим правилам. И ведь прав был, на удивление.       Валера закрыл за собой дверь, оставив взяточника в погонах упиваться добычей. В коридоре, прислонившись к стене, Данила дожидался спасителя. Правда, завидев его рядом, опустил голову и густо покраснел. Побагровел от стыда.       — Хулиганничаешь, малой? — набрасываться с нравоучениями на юную, трепетную душу Фил не собирался. Ведь Данила не из тех, кто будет размахивать кулаками без дела. Да и видел в нём Валера себя прежнего: безнадежного, бесцельно слоняющегося по городу, потерянного себя. Того, кем стал спортсмен, которому пророчили великое будущее. Того, кто всё потерял, оказавшись по глупости в «Раменском». — Дурь девать некуда?       Багров молчал. Лишь лицом покривил, не зная, что ответить.       — Пошли, — хмыкнув, Валера обвил юнца за плечи, — Мухаммед Али по-ачински.       Путь до машины провели в молчании. Данила не сказать чтоб раскаивался в содеянном, но и бравадой не упивался. Чувствовал он вину лишь за то, что пришлось побеспокоить Валеру — считал, доставляет неоправданно много проблем. Мальчонка не привык к помощи, не привык к заботе. Рос обособленно, гадким утенком в семье. Но покойного Виктора, несмотря ни на что, продолжал любить и был ему всецело благодарен. Да, безусловно, Петербург брата Багрова изменил в худшую сторону, обернул страшным, кровожадным монстром. Татарин, так Витю называли коллеги по цеху, стал одержим до денег, оброс пороками, натворил непростительного. Тем не менее младшенького он любил. По-своему, но любил — молчаливо и почти незаметно.       — Не надо меня опекать, — пробасил парнишка, припав щекой к прохладному стеклу. Мимо проносились городские пейзажи, постные лица прохожих. Равнодушные до чужих бед, они спешили по своим делам, как хомячки в лабиринте. Такие же безмозглые и ведомые лишь животными инстинктами. — Я не инвалид и не ребёнок.       Фил слишком хорошо знал, какова на вкус борьба с самим собой и как изнурителен поиск ответов на небывало сложные вопросы. Данила не мог найти треклятую разгадку и не понимал, какой путь ему уготован. Впрочем, как и Фил.       — Ты пацан ещё. Молодой совсем.       — Мне восемнадцать в августе будет. Сам разберусь.       Валера попытался стереть с лица улыбку — скорее всего, Данилу, бунтующего против всех и вся, данный жест окончательно добьёт. Томка уж наверняка бы вспылила.       — Не живётся тебе нормальной жизнью, малой.       — А какая она, — отпрянул от стекла Багров, — нормальная жизнь-то?       Парнишка, в шестнадцать лет столкнувшийся с жестокостью взрослого мира, выжидающе смотрел на друга. Глаза его стали куда печальнее, нежели обычно. Губы, вроде, хотели сказать нечто важное, но не знали, как изложить мысли в слова. Не решившись на откровение, Данила вернулся в прежнее положение. Даже корпусом от Валеры отвернулся, мечтая слиться с автомобильной дверью.       Поразительно, насколько изощренное чувство юмора у судьбы-злодейки. Она штампует такие сценарии, с которыми не сравнятся ни голливудские боевики, ни бразильские мелодрамы. Безбожные испытания, череда лишений, состояния, когда ты, будто на краю… Всё это до боли знакомо Валере. Но как он может помочь, когда сам еле справляется?       — Что стряслось-то, братишка? — Фил устал молчать. Да и пробки, извечная проблема столичных дорог — лучшее время для душевных разговоров. — С чего быканул?       Багров не желал исповедальной болтовни, однако боковым зрением заметил, как пытливо в него впился Валера. Избежать беседу не удастся.       — Там клип для «Наутилуса» снимали. Я подошел посмотреть. Ну и… — Данила шмыгнул перекошенным носом. — Я ж не знал, что у них охранники такие борзые.       — Было бы на что смотреть. И ради чего носы ломать.       — Интересно же. Свет, камера, мотор — вся эта ваша кинематографическая хрень.       — Могу устроить экскурсию.       Багров, до этого дико вредный и безрадостный, оторвался вдруг от созерцания города. Фил, лукавый интриган, старательно делал вид, что не замечает вспыхнувшие восторгом глаза мальчонки, расплывшись в хитрой-прехитрой ухмылке.       На ближайшей развилке «бмв» сменил курс. Путь его лежал к «Мосфильму».

Май 1993-го…

      По извилистой, каменной дорожке брёл, прихрамывая, человек. Кирзовый сапог запнулся о нечто мягкое. То была оторванная человеческая кисть, засыпанная слоем щебня. Всё, что осталось от бравого солдатика, которого так бережно растила мама.       Обнажив кинжал, горец пошёл дальше. Шёл он на плач, доносящийся из клубов пыли и дыма. Женщины, облаченные в длинные, мешковатые одежды, рыдали над трупами убитых мужей. Дети, босые и чумазые, таскали в телеги оружие и провизию из раскуроченного грузовика.       Из кузова торчит изуродованное тело. Кровь на перерезанном горле еще не засохла, а на лице отпечаталась гримаса ужаса. Водитель, выброшенный из кабины туловищем на капот, также мёртв. С крыши безжизненно свисает рука.       На обочине растянулся солдат. В крови и осколках, он не двигается и едва слышно стонет. Голова обрита, лицом молод и юн. Пухлые губы измазаны кровью и грязью.       Щёлчок затвора прогремел над ухом. Горец, склонившийся над полудохлым русским, опасливо повернул голову.       — Откуда? — спрашивает его на иранском бородатый старик. Смуглое лицо испещрено морщинами, будто ствол многовекового дерева годичными кольцами.       — Из Махкета, — отвечает путник. — Я свой, отец. Не тревожься.       Старец медленно опустил ружье, помиловав странника, оказавшегося на чужих землях. Времена такие — в каждом видится враг.       — Пленных не берёте? — спрашивает горец и мыском сапога пинает солдатика в бок.       — Нет. Нам не нужны проблемы.       — Мой сын, Самандар, в тюрьму попал, — чёрные глаза кавказца полны отчаяния. Родительское сердце изнывало от страха и тоски. — Обменять хочу. Отец, позволь забрать неверного. Прошу тебя.              Старец долго, драматично долго, слишком долго по меркам дозволенного смотрел на незнакомца и вдруг выпалил на чисто русском:       — Вот же ж блядство, твою мать!       Горец сложился пополам от смеха. Солдатик, что валялся бездыханным трупом, захохотал, схватившись за живот.       — Стоп! — режиссёр, пунцовый и пыхтящий, как чайник, завопил в рупор. Под дружный смех съемочной группы он соскочил с насиженного места, желая разорвать актёров голыми руками. — Стоп! Стоп! Стоп!       Старик, пытаясь остановить истерику, хлопнул себя по лбу и, поправив накладную бороду, вскинул руки к небу:       — Романыч, ну хочешь, убей меня. Убей, правда! Только скажи сначала, какой придурок эту херь писал?       Режиссёр нёсся к главным действующим лицам, точно Посейдон на гребне волны. Он чуть ли не по щекам отхлестал нерадивого артиста сценарием и, прыская слюной, заорал правильный текст в рупор. Операторская группа хохотала до слёз.       — Перерыв! — объявил краснощекий фильмодел и, обливаясь нервным потом, направился к обрыву. Похоже, мечтал поскорее прекратить свои мучения: сцена испорчена, пленка потрачена, а, следовательно, кончена жизнь.       Фил спрыгнул с крыши грузовика, размял затекшие руки и плечи. Устал он изображать труп, замерший в неестественной позе. Жаль, конечно, диалог главных героев не удался с первого дубля, зато сцена взрыва, однозначно, получилась на ура. Авось, монтажёры подрежут.       — Серый, помощь нужна? — Валера обращался к «водителю», что пытался выбраться из гнездышка, свитого для него из бутафорских осколков.       — Нормально, Филыч! Под контролем.       Каскадёров окружили ассистенты: самостоятельно открепить все тросы и крепления, а также избавиться от устройств, что создают эффект разрывающихся на груди пуль, довольно сложно. В том, что будет длиться на экране около пяти минут, повинны не десятки, а сотни талантливых людей. Правда, имена их зритель не заметит в титрах.       Жар полуденного солнца заставлял пот катиться градом, однако смахнуть его со лба никак нельзя — нарушится грим, над которым корпела команда профессиональных художников. Каждая венка и каждая капелька фальшивой крови важна в первозданном виде.       Иншаков наблюдал за действом, стоя под тентом. Захватив с собой парня примерно одного с Филом возраста, он зашагал навстречу каскадерам.       — А это, Андрюша, — Александр Иванович расположил руку на загорелых плечах протеже, — моё открытие и гордость — Валерий Филатов. Тоже в картину вложился.       Фил, всегда дружелюбный и ко всем позитивно настроенный, протянул незнакомцу руку.       — Кордон Андрей Андреевич, — с отталкивающей ухмылкой на устах «Андрюша» пожал, скорее, погладил крепкую ладонь Валеры. — Кинопродюсер. Меценат. И просто хороший человек.       Бывают люди, лица которых будто скрючены от внутренней желчи. Вот и Кордон вместо улыбки изображал кривой оскал, глазами не смотрел, а обгладывал. Впечатление о себе он создавал крайне негативное. Фил инстинктивно напрягся. Альтруизмом от этого индюка и не пахло, как и стремлением развивать культуру или покровительствовать людям искусства. Ничего, кроме желания обогатиться и отнюдь не духовно, этот человек не источал.       — Печёт тут адски, конечно. Как черти на углях скачем, — стиляга, наряженный в белые, к слову, неприлично короткие для мужчины шорты и просвечивающую рубашку, изнывал от духоты.       — Жар костей не ломит.       Разговор не задался. Кордон, похоже, слишком буквально воспринял слова насупившегося каскадёра: нервно затеребил ворот рубашки, задул под неё горячий воздух. Зенки его бегали по локации в поиске укрытия и остановились на малиновом режиссере, что продолжал орать на актёров.       — Пожалуй, присоединюсь к Борису Романовичу. Напомню этим идиотам, сколько стоит час съёмок, — выдал презрительно Андрей, будто видел, как в режиме реального времени пустеют его карманы.       — Некрасиво за глаза людей обзывать. Однажды придётся ответить.       — Я им лично передам. Не беспокойся, Валерий Филатов, — горе-продюсер улыбнулся максимально ехидно и, фыркнув, двинулся в гущу событий.       Иншаков похлопал Фила по напряженной груди:       — Что это с тобой? — мягкая улыбка и добрый тон заставили боксёра расслабить мышцы. — Перегрелся?       — Скользкий тип какой-то. Слишком высокого о себе мнения.       — Что есть, то есть, — тяжко вздохнул Александр Иванович, но поспешил сменить тему, не желая уделять много внимания надменному мажору. — Как тебе красоты Дагестана? Нравится?       Иншаков увлек Валеру в прогулку по окрестностям — полюбоваться горами-атлантами, на плечах которых лежит ярко-голубое небо.       — Дух захватывает.       — В горах всегда так, — прикрыв глаза, Иншаков вкушал кристально-чистый воздух. — Здесь чувствуешь себя частью чего-то монументального. Частью чего-то вечного.       Могучее великолепие гор поражало, пробуждало волю и дух. Хотелось питаться энергией, что бешенным потоком отдавало данное место. Наслаждаться тишиной, первозданным покоем. Слушать крики орлов, парящих высоко над землей. Внимать царственной симфонии ветра. Ощущать полное единение с природой, о которой слагают легенды.       — Иваныч!       — Оу?       — Ходь сюды! — Сан Саныч, режиссёр-постановщик, а также белорус до корней рыжеватых волос, бестактно прервал беседу о вечном. Довольно почёсывая живот, он пересматривал вновь и вновь кадры будущей киноленты. — А мальчишки-то наши хороши. Удальцы растудыть их в ногу! Иди глянь.       Фил, Иншаков и ещё несколько каскадёров столпились у крохотного экранчика, на котором они, группа бесстрашных трюкачей, разлетелись в разные стороны от ударной волны. Языки пламени, столп искр и дыма, подлетевший в воздух многотонный ГАЗ-66 — выглядела сцена максимально эффектно и сочно.       — Хорошая работа, пацаны! — Сан Саныч сиял столь ярко, что затмевал собой палящее солнце.       — Молодцы. Качественно сработали, — хвалил подопечных гордый Иншаков. — Ты тоже хорош, кавказский пленник.       За широкоплечими каскадёрами притаился тихонько юный актёр. Тот самый солдатик, которого согласно сценарию планировал обменять на сына скорбящий горец.       — Что, получил нагоняй? — Валера потрепал колючий ёжик, образовавшийся на макушке остриженного под ноль товарища. — Сильно тебя Романыч ругал?       Данила, не испорченный эгоцентризмом или гордыней, улыбнулся, пожав плечами. Хвастать тем, что режиссёр поставил его в пример мэтрам киношного дела, которые за три недели не удосужились подготовиться к роли, скромный мальчонка не стал.       — А Валерка-то прав был, — Александр Иванович подключился к беседе. — На роль Жилина лучше тебя не найти.       Судьбоносное знакомство случилось в стенах «Мосфильма». Видок у Багрова в тот день был малоподходящим для бизнес-встреч, тем не менее Иншаков, повстречавшийся им с Филом в коридоре, заприметил в парнишке харизму. Его поразили печальные, небесно-голубого цвета глаза. Бездонные и мудрые, они показались продюсеру символом русской души. В Даниле он увидел ту простоту и искренность, которую режиссёр безрезультатно искал на кастингах. Выпускники театральных переигрывали, актёры, прославившиеся ролями в телевизионных сериалах, фальшивили. Все они безбожно опошляли образ русского солдата. А Иван Жилин, по задумке сценаристов, был ещё совсем ребёнком. Чистым и наивным. Новобранцем, столкнувшимся с ужасом войны.       — По моему скромному мнению, — Иншаков хитро прищурился, смотря на Багрова, — ты невероятно органичен. Готов поспорить, твой дебют зрители воспримут радушно. И однажды ты войдёшь в историю. Поверь.       — Аккуратнее, Александр Иванович. Ещё зазнается, — Кордон, антигерой местной новеллы, появился из ниоткуда. Воздух он отравлял не только своим присутствием, но и сигаретным дымом. Глаза его скользнули высокомерно по Багрову, уже вполне презрительно по Валере. Он протянул ребятам пачку «мальборо» с таким наглым видом, будто предлагал горсть алмазов. — Угощаю.       Фил чувствовал непреодолимое желание, даже обязательство уберечь Данилу от этого упыря. Наглец явно не способен вести себя миролюбиво. Как и осыпать комплиментами кого-то, помимо своего отражения в зеркале.       — Не курим, — Валера подтолкнул заядлого курильщика Багрова по направлению к палатке, где обедали и гоготали световики. Простые ребята, в отличие от Кордона родившиеся без серебряной ложки в интимном месте. — Александр Иваныч, перекусим?       — Это можно.       Продюсер и меценат, присвоивший себе голословный, не подкрепленный фактами статус, остался в полном одиночестве. Сплюнув на землю, он прожигал рассерженным взглядом в спине Филатова дырки.       Крохотная, безобидная ящерка пробежала у ног Кордона. Уже через секунду она оказалась под подошвой мокасин, размазанная по скалистой почве. Андрей всегда предпочитал избавляться от проблем раньше времени. Не ждать, когда кто-то доставит ему неудобства, а наносить удар первым. Чтоб неповадно было.

Июнь 1993-го…

      Земельный участок, приобретенный Беловым, обрастал постройками. Из сиротливого фундамента вырисовывался двухэтажный коттедж, неприглядная почва становилась ландшафтом с дорожками и газоном. Кусок земли превращался в райский уголок, где Саша и Оля непременно будут счастливы.       — Сань, на кой чёрт тебе гостевой дом? — хохотнул Фил, осматривая барские владения. Зависти он не испытывал. Наоборот, был безмерно рад за друга. — В купца решил поиграть?       — Купцов давно раскулачили, башка дурья, — подкуривая сигарету, отозвался Белов. — А я простой смертный. Крестьянин, ёп! Еле свожу концы с концами.       — Я заметил.       Экскурсия по рублёвским землям протекала в условиях аномального пекла. Начало лета выдалось до ужаса жарким. Москвичи мечтали о грозе и с замиранием сердца слушали вечерний прогноз погоды. Но дикторы центрального телевидения каждый раз озвучивали заоблачный градус. Синоптики разводили руками.       — А это что за могилка? — кивнул Валера в сторону раскопанной ямы.       — Фонтан хочу забацать, — Саша расположил локти на перилах потенциального мостика, что металлическим скелетом наметили рабочие. — Может, рыбок запущу. Мамка ж любит аквариумы. Назначу её ответственной за живой уголок.       При упоминании Татьяны Николаевны губы Валеры непроизвольно сложились в улыбку. Любил он Сашкину маму, как, должно быть, любят родную. Да и навещал её куда охотнее и чаще, чем собственный сын.       Витиеватая дорожка вывела друзей к деревянной постройке. Каркас и натянутый наспех тент вместо крыши образовывали отличное укрытие от летнего зноя.       — Падай, — Саша сбросил клеенку, которая укрывала лавочку от строительной пыли, и развалился на сиденье, привалившись спиной к перемёту.       Фил устроился рядом. Вид на застраивающиеся земли был не столь захватывающим, как на горы Дагестана, однако компания подобралась вполне приятная.       — Не бирюлевская беседка, конечно, но тоже сойдет.       — Скучаю по тем временам, Сань, — в голосе Валеры читались нотки приятной грусти. Ностальгии, от которой щемит в сердце.       — По каким?       — Когда мы могли вот так засесть в беседку, — Фил перекинул руку через плечо Белова, — и просто помолчать.       Саша тоскливо усмехнулся. Опустил голову, испытывая чувство вины перед лучшим другом. Он уже забывать начал, как близки они были с Валеркой. Как проводили каждый день вместе, хранили секреты друг друга. Клялись в вечной дружбе задолго до событий 89-го года.       Белый забывал. Но Фил всегда помнил.       — И я скучаю, брат, — признался бригадир, заглядывая в карие глаза. — Хорошие были времена.       К сожалению, Саша применял к дружбе условия строго прошедшего времени. В его понимании не существовало даже мизерного шанса на то, что всё будет, как прежде. Валеру это ранило. В груди застрял горечи ком.       — Тогда всё по-другому было, — Белов тонкой струйкой выпустил сигаретный дым. — Да и мы другие были.       Дембель, мечтающий поступить в горный институт. Боксёр, которого тренер готовил в олимпийскую сборную. Два обычных советских парня, жизнь которых могла сложиться совсем иначе. Могла, если бы они не выбрали неправильный путь. Путь, ведущий в никуда.       — Ты чего, бригадир?       Беспокойство, которое Сашка пытался спрятать под маской повседневности, Фил не мог не заметить. Ведь в такие моменты голубые глаза тускнели и затуманивались, а желваки и скулы напрягались до скрипа.       — Пчёла что-то мутит.       — Сань…       — Говорю тебе, — Белов всем своим видом пытался доказать актуальность домыслов, и на вздох Валеры отреагировал тяжелым взглядом. — За спиной мутит. В одного.       Фил не хотел играть в эти игры. Он отказывался верить в то, что кто-то из друзей может оказаться предателем.       — Он за тобой под пули полез. И тебя из-под пуль вытащил.       Аргумент показался Белову не очень убедительным. Он дёрнул бровью и отвел взгляд в сторону:       — Давно это было. Много воды с тех пор утекло.       Безусловно, у каждого есть скелеты в шкафу. Космос, например, так и не признался Сане, что это он убил Муху. Чисто гипотетически, Витя тоже мог иметь секреты. Но Валера в это верить не желал.       — Чтоб ты знал, я только тебе верю, — Белов вспорхнул со скамьи и заходил по беседке, пытаясь подкурить. — Не удивлюсь, если Кос или Пчёла мне свинью подложат.       — Сань, кончай базар! — решительно перебил Фил. Беспочвенные предъявы он терпеть ненавидел. Всё должно быть по совести. Даже в бандитском ремесле. — Ты не прав. И мыслишь, как параноик.       — Дай-то Бог, Фила. Дай-то Бог.              Мимо беседки, где напряжение взрывало воздух высоковольтным разрядом, проплыли Оля с Томой. Девушки мило беседовали, шествуя под ручку, обсуждали последние новости и будущее приусадебного участка.       — Белов с ума сошёл, я серьёзно, — хихикала Ольга, не подозревая даже, насколько верны её, казалось бы, шуточные высказывания. — Вчера встал вот тут, — кивнула она на клумбу, сооруженную вокруг хилого саженца, — и как заорёт на всю Ивановскую: «Я дом построил! Я дерево посадил!»       Госпожа Филатова, тоже словившая озорную смешинку, смотрела, как подруга изображает супруга, рвущего на себе тельняшку.       — Не даром бабуля его инакомыслящим окрестила.       Девушки хохотали от души, наполняя двор звонкими голосами и лучезарными улыбками. Ставшие подругами вовсе не по принуждению, а по собственной воле, Тома и Оля любили проводить время вместе. Часами обсуждали музыку, книги, делились мнением на разный счет и только темы, связанные с криминалом, затрагивали крайне редко. Мужья убеждали, что давно ступили на тропу легального бизнеса, и молоденьким женам отчаянно хотелось в это верить.       — Оль? — Тамара заволновалась: подруга резко побелела и остановилась на полпути. — Оль, всё хорошо?       — Давай присядем.       На скамейке, так вовремя попавшейся на пути, дремала соседская толстопузая кошка. Ни Беловой, ни Филатовой не хотелось тревожить чужой послеобеденный сон, но обстоятельства, увы, сложились иначе.       — А вдруг тепловой удар? — Томка, напуганная и сама изрядно побелевшая, крутилась вокруг подруги. Прикладывала ладошку к её лбу, щупала пульс, махала раздобытой незнамо где газетой. А Белова, будь она неладна, загадочно улыбалась и похихикивала с действий приятельницы.       Кошечка, сладко потянувшись и облизнув рыжую шерстку, направилась на руки к Ольге. Видимо, тоже спешила пожалеть разлюбезную соседку, что была не против пребывания четырёхлапой на своём участке.       — На Пушкина моего похожа, — Оля нежно улыбалась, почесывая пушистую гостью за ушком. — Тоже упитанный был товарищ. И мурчал так же громко.       — Она, кажись, с котятками, — Тома ласково погладила мягкое, теплое пузико, которое, действительно, наполняли рыжие сыночки да дочки.       Оля заулыбалась ещё милей. Ямочки на её щёчках очаровывали, движения казались невероятно плавными и мягкими. Белова, минуту назад еле стоящая на ногах, светилась, как красно солнышко.       — Оль? — Тамара, что всё это время сидела у колен подруги, причитая, точно старая бабулька, слегка отстранилась. — Какая-то ты сегодня загадочная.       — Мы такие, — взяв в ладонь рыжую лапку, Белова помахала подруге.       — Мы?       Оля молчала. Таинственная улыбка с нежных губ исчезать не планировала — расползалась всё шире и шире. Глаза заблестели, и слёзка покатилась по веснушчатой щечке. Слёза простого, женского счастья.       — Олька! — Тамара взвизгнула, бросившись на шею подруги. — Да?       — Да!       Девчонки и смеялись, и плакали, обнимались так горячо и так рьяно, словно родные сестры. Томкино доброе сердце буквально таяло от нежности и искренней радости за подругу.       — Саша знает?       — Нет. Только ты и Катя.       Оля не спешила сообщать благоверному новости, которые наверняка разделят его жизнь на «до» и «после». Обнаружив некие изменения в привычном ритме жизни, девушка первым делом обратилась к Катерине. Сашина тётка, знаток по части деторождения, пугать невестку не хотела, однако тонко намекнула, что могут возникнуть некоторые сложности. Ольга, глупенькая, почему-то посчитала, будто не имеет права возлагать на мужа дополнительные заботы и волнения. Беременность, согласно врачебным прогнозам, могла прерваться на начальном этапе, и отважная девушка решилась в одиночку справляться с грузом стресса и ответственности. Но теперь всё было хорошо. Она выстояла. Они выстояли.       — Третий месяц?! Ты обалдела, Сурикова? — Фурия была возмущена и раздосадована: почему подруга не захотела хотя бы с ней поделиться таким важным событием?       — Ну прости меня, Томка. Пойми, я боялась спугнуть своё счастье. Оно ведь такое хрупкое, — Оля знала, что Филатова её обязательно поймет. Любая женщина поняла бы. — Катя говорила, не на что надеяться. Но я знала, что мой малыш, — Белова приложила ладонь к животу, — меня не подведёт.       Голубые и зелёные глазки синхронно наполнились слезами. Подруги вновь прильнули друг к дружке и, улыбаясь от трепетного единения, зарыдали в унисон.       — Маленькая! — Саша выглянул из беседки и окликнул супругу. Горе-пограничник и не догадывался, что прозевал глобальные изменения, творящиеся под его собственным носом. — Всё путём у вас?       Оля обменялась с подругой красноречивым взглядом и, прикусив губку, постаралась принять вид максимально строгий и безэмоциональный. Любила зараза Сурикова поиздеваться над несчастным супругом:       — Есть разговор. Подойдешь?       Белов, теряющийся в догадках, выплыл из беседки в сопровождении Фила. Чем ближе становилась жена, тем менее решительной становилась его походка.       — Чё такое?       — Сядь. Не то упадешь.       — Оль, давай, без прелюдий? — интриги Сашку дико раздражали. Прямолинейная его душа не терпела «если бы» да «кабы». — Эта манера ваша бабская…       — Ладно, — в хитрющих глазах Суриковой пробежала, махнув хвостом, лисичка. — Ты дом построил?       — Оль…       — Белов!       — Строю, строю, — сдался под натиском бригадир.       — Чё происходит? — Фил, не менее растерянный, нежели товарищ, обращался к жене за подсказкой. Но девчонки, похоже, сговорились. Обе пребывали в игривом настроении и выдавать тайны раньше времени не собирались.       — А дерево посадил? — не унималась рыжеволосая красавица.       — Ёк макарёк, Сурикова!.. Ну, посадил.       — Третий пункт можешь считать почти выполненным.       Говорят, мужчины с Марса, женщины с Венеры. Ольге на миг показалось, что Сашка прибыл совершенно из другой галактики, с планеты, имя которой земляне придумать ещё не успели. Он стоял, как вкопанный, и единственное, на что был способен — хлопать ресницами.       — Братух! — Фил отмер первым: заулыбался и со всей дури хлопнул товарища, лишившегося дара речи, по спине.       Авторитет, что держал полгорода в страхе, пытался совладать с эмоциями. На ватных ногах, не веря собственным ушам, он поковылял вперёд и припал к жене, целуя её колени и руки. Оля плакала, и Саша сцеловывал каждую её слезинку.       — Ты ж моя маленькая, — приговаривал он, лаская любимое личико.       Тома хныкала на плече Валеры. Картина предстала перед Филатовыми слишком сентиментальная. Не каждый день удаётся застать главаря преступной группировки благоговеющим перед беременной женой.       Восторг Саши копился, копился и наконец излился громким возгласом, раздавшимся на всю Рублёвку. Он схватил Олю на руки и закружил, напевая какую-то мажорную мелодию. А она хохотала, и налюбоваться ею было невозможно.       — Может, и нам пора? — Валера покосился на Томку, что прильнула к его груди.       — Погоди немножко. Всего год до диплома остался.       Фил коснулся макушки жены поцелуем и прижал к себе ещё тесней. Чужое счастье заразительно. Любой захотел бы испытать эйфорию, которую сейчас проживал Белый       Только Саша вернул жену на скамейку, Валера незамедлительно направился чествовать бригадира.       — Поздравляю, брателло! — он сгрёб друга в медвежьи объятия и даже оторвал от земли. — Ну что? Как ощущения, папаша?       Белый был счастлив. Душу особенно согревало осознание, что сей трогательный момент они с Олей разделили с самыми близкими людьми — с Филом и Томкой.       — Что хочу сказать, крёстный отец, — Сашка прижался лбом ко лбу Валеры, — это дело надо обмыть!       Крохотный комочек любви и света, зародившийся в лоне Оли Беловой, обладал невероятной силой. Разговор в беседке стёрся из памяти. Позабылись любые обиды. Сердце наполняли нежность и восторг. Душа ликовала.