Дети подземелья

Август 1993-го…

      Ночь легла на побережье звёздной тенью. Остывший пляж стал совершенно безлюден, воздух кристально свеж. Море дышало покоем, и волны будто бы замедлили ход. Переливаясь серебром в лунных лучах, они робко касались золотистых границ. Солнце давно скрылось за горизонтом, тем не менее песок всё ещё сохранял тепло.       Держась за руки, Валера с Томой прогуливались по пляжу. День супруги провели в променадах по сувенирным лавкам, вечер в уютном ресторанчике с видом на море. «Мадера», «Марсала», «Кефесия», «Каберне»… Фил пришел к заключению, что местная винная карта не сравнится с алкоголем, подаваемым в златоглавой. Здешние напитки не пробуждают зверских инстинктов. После бокала «Саперави» внутри словно огонёк шальной вспыхивает. Хочется любви, приключений и романтики. Как в красивом кино.       — Ну и каково оно? — Тамара кокетливо, как бы невзначай задела мужа плечиком.       — Ты о чём?       — Каково двадцатипятилетие на вкус? — чертята в девичьих глазах плясали хоровод. Звёзды отражались в них игривыми искорками. — Уже чувствуешь те самые симптомы, старпёр? Ревматизм, боль в пояснице… Первые звоночки старости.       Недолго думая, Валера подхватил жену на руки и, ухмыльнувшись, закинул на плечо.       — Что ты делаешь! — запротестовала девушка и забила кулачками по твёрдой спине супруга. Правда, легкомысленный смех слегка сбивал градус её возмущения. — Живо поставь меня на место!       — Ещё чего.       — Надорвёшься, Филатов. В твоём возрасте нельзя таскать тяжести. Перестань сейчас же!       Томкин визг сквозь заливистый смех, вероятно, был слышен по всей округе. Фил закружился на месте, придерживая живую ношу за самые лакомые места, и, несмотря на угрозы свирепой Фурии, прекращать не собирался.       — Ты что удумал? — девушка насторожилась. Шум прибоя становился ближе и отчётливее. Понимать мир в положении вверх тормашками ей было весьма сложно, и интуиция забила тревогу. — Эй! Куда собрался?       — Хочу охладить твой пыл.       — Только попробуй! Клянусь, я…       Валера с разбега бросился в морскую пучину. Создавая вокруг себя миллион брызг, он ворвался в воду, и волны радушно приняли Филатовых в свои объятия. Муж тоже попытался прижать к себе непокорную супругу, но та, вреднющая, словно тысяча гарпий, забрыкалась и толкнула его в грудь.       — Ты сумасшедший! — Тома пыталась убрать с лица налипшие влажные волосы. Как и улыбку, которая выдавала её истинное настроение. — Ты же знаешь, я боюсь воды.       — Со мной можешь ничего не бояться.       Он подплыл ближе и, подхватив жену под бёдра, притянул к себе. Их лица оказались на одном уровне, и не воспользоваться моментом Фил не смог — впился в любимые губы жадным поцелуем. Ярость Фурии как рукой сняло.       Казалось, даже плеск волн стих — в полночной тиши раздавалось лишь разгоряченное дыхание и милые слуху звуки любви. Две души слились в единую и, безвольные по собственному согласию, подчинились правилам, что диктовали чувства.       Её ладони, ласкающие затылок и плечи, оставляли за собой дорожки огня. Пошлые вздохи будоражили, заставляли кровь закипать от желания. Такая Тома, хрупкая и беззащитная, тесно прильнувшая к мужу, сводила с ума. Её обнаженные плечики, покрытые росинками морской пены, безукоризненно гладкая кожа, ключицы, лебединая шея… вся она пленила и разжигала в груди пожар.       Когда люди любят, любят страстно слова не нужны. Мир перестает существовать, любые декорации меркнут. Какая разница, холодное ли вокруг тебя море, или вулканическая лава сжигает кожу дотла. Плевать, песочная твердь под ногами или тянет вниз неизведанная глубина. Ничего не важно. Ничего, кроме двух сердец, что бьются в унисон…       На зеркальной поверхности продолжали зажигаться звёзды. Лунная дорожка звала в бесконечные дали, чёрный небосвод мерцал миллиардом светил. Песок под руками был мягок, как перина тёплой кровати, а мокрая рубашка, скатавшаяся под спиной, приятнее шёлковой простыни. Сладкие стоны любимой тонули в ночи, будто в водах тёмного моря. И Валера наслаждался этой симфонией до первых рассветных лучей.

Сентябрь 1993-го…

      Алтуфьево, убитый тоской кусок белокаменной, даже в багряно-золотистых нарядах выглядел скудно. Многоэтажки тянулись ввысь, как церковные свечки. Дворы пустовали. Игровые площадки были усеяны предметами, предназначенными вовсе не для детей. Пивные бутылки, банки, шприцы, мусор — такими красотами славились северные земли Москвы.       — А я всё равно считаю, что это плохая идея, — выражала недовольство Филатова, брезгующая прикоснуться к лестничным периллам. Паутина и слой пыли на бетонных ступеньках довели бедняжку до приступа беспрестанного чиха. — Думаешь, нормальный человек будет жить в таких условиях? Да здесь только графу Дракуле квартиру арендовать. И то за бесценок!       — Ланская, хорош ворчать. Просто признайся, что тебе лень подниматься на девятый этаж без лифта.       А в ответ писк, визг, отчаянный крик — всё разом сорвалось с губ побелевшей вмиг девушки:       — Это что, крыса?!       — Котёнок-мутант, полагаю, — хмыкнул Громов и попытался оторвать от себя прилипшую намертво Тамару. Подруга обвила его руку, точно древесный мадагаскарский удав. — А ты что ожидала увидеть? Лесничество и усадьбы в стиле Тургенева? Эй, стой! Меня подожди!       Филатова засверкала пятками. Девушка спасалась бегством от мохнатого обитателя подъездных имений, напрочь позабыв о напарнике. Расстояние или высота, исчисляемая лестничными пролётами, была преодолена за считанные мгновения.       — Не знал, что ты занималась лёгкой атлетикой, Ланская, — Димка наконец нагнал подругу. А она, пытаясь восстановить дыхание, вместо хлёсткого ответа продемонстрировала не менее хлёсткий жест пальцами. — Научил на свою голову… Ладно! Не дрейф, горемыка. Нас ждут великие дела.       — Не понимаю твоего энтузиазма, — Филатова задыхалась, словно кросс пробежала. Прислонившись к стене, девушка старалась прийти в себя. — Не понимаю и не разделяю.       — Тогда на кой хрен попёрлась за мной?       — Чтоб ты не вляпался в очередную историю, бестолочь, — очнувшаяся от забвения Фурия вытаращила глаза и взяла бразды правления над Тамарой: — И что значит «попёрлась»?!       — Ценю твою заботу, Ланская, — Громов потёр плечо, которое однажды отвалится из-за тяжёлой руки подруги, — но не могла бы ты перестать драться и выносить мне мозг? Умолкни хотя бы на пять минут. И не мешай.       Парень подошёл к металлической двери, выкрашенной в тёмно-серый цвет. Стук по ней напоминал удар в набат — расходился волнами по всему подъезду.       — Ещё есть возможность уйти.       — Ланская, попей водички, — что с языка дружбы переводится как «заткнись». Дмитрий был настроен решительно и без результата уходить не собирался.       Дверь открыл молодой человек. Одетый во всё черное (кажется, даже носки и домашние тапки были траурного цвета), он терялся в полутьме квартирных владений, выделяясь лишь белоснежной, ровной улыбкой.       — Ну здрасте, гости дорогие! — выпалил он чрезмерно громко и мало искренне. — Что встали-то, как бедные родственники? Дамочка, а Вы сделайте лицо попроще. Смотреть на Вас тошно.       Хам развернулся на сто восемьдесят и скрылся во мраке своего жилища. Фурия бесновалась — зыркала на несчастного Димку, оставляя на нём царапины одним лишь взглядом. Бедолага пожалел, что родился на свет Божий. Пожав плечами, состряпав вид совершенно безвинный, он прошмыгнул в квартиру от греха подальше. От греха и разъярённой Ланской. Но Гарпия-Бестия-Фурия бросать напарника в царстве тьмы не желала — пошла следом.       — Разуваемся, разуваемся! — командовал откуда-то хозяйский голос. — Я, что ли, зря вчера полночи на корячках лазил?       — Здесь что, нет электричества? — прыскалась ядом Филатова, пытаясь осмотреться в кромешной тьме. Тоненький лучик брезжил символично в конце коридора и едва освещал интерьер. — Или в Алтуфьево лампочки вне закона?       — Лже-Дмитрий, ты давно цыплёнком стал?       — Чего?       — Не пойму просто, что за наседка рядом с тобой раскудахталась, — домовладелец пропал из виду. Голос его гулял по коридору, прыгал от стены к стене, как эхо по горам. — Тут Вам не скотный двор, миледи. Хвост сильно не пушите.       Кулачок не заставил себя долго ждать.       — Кхм… — дыхание Громова перехватило. Не каждый день получаешь меж лопаток. — Слышь, Хохол. Полегче в выражениях.       — А я что, оскорбил кого-то? Во народ! — возмущался незримый хозяин. — Припрутся на ночь глядя, ещё и права качают. Москали бовдурые.       Кулачок был малой платой за чужие грехопадения. Филатова схватила друга за куртку и потянула к себе.       — Чего тебе? — прошептал Громов.       — Ты куда меня притащил?! — тоже шёпотом, правда, ощущающимся как крик, негодовала Тамара.       — Я тебя никуда не тащил. Ты сама за мной увязалась! — Димка попытался двинуться с места, но пальцы Фурии крепко-накрепко вцепились в его футболку. — Ну что ещё? Да, признаю, он… своеобразный.       — Сумасшедший ты хотел сказать?       — Мы, люди искусства, нередко остаёмся за бортом, — рассуждал сам с собою грубиян, подслушавший каким-то образом чужой тет-а-тет. Кажется, в этой квартире даже у стен есть уши. — Что поделать, харизма нынче не в фаворе. Ценится пустоголовая биомасса и копии копии копий. Гралиси гуси, как говаривала моя бабуля. Царствие ей небесное, старой маразматичке.       Философствование некто Хохол подкрепил истеричным, свистящим смехом, похожим на хрип дохлой гиены. Во всяком случае так показалось Филатовой.       — Он не в себе. Я тебе точно говорю.       — Не будь ханжой, Ланская, — Дима оторвал от себя девичьи пальчики и на всякий случай придержал, чтобы они не превратились в кулаки. — Потерпи пять минут.       Проклиная всё на свете, Тамара отправилась за другом. В нос вдруг ударил затхлый, застойный воздух с нотками гнильцы и чего-то тошнотворного. По полупустой комнатушке, выполняющей, судя по всему, роль и кабинета, и спальни, расхаживал взад-вперёд хозяин квартиры, бормоча какую-то околесицу. Слова Томка не разобрала, так как внимание её приковали руки этого сумасброда — их обвивала жирная змея-альбинос.       Девушка не упала в обморок только благодаря Димке, в которого она вцепилась мёртвым хватом. Коленки затряслись, побежали мурашки. Сердце застучало в горле.       — Полюбуйся, Лже-Дмитрий! Мой новый дружок, — чудик в чёрном развернул корпус, демонстрируя ползучую во всей красе, и, чёрт бы его побрал, двинулся навстречу гостям. — Познакомься, это…       — Толик, стой! Стой, где стоишь! — Громов вскинул руки, заслоняя собой оцепеневшую от страха подругу. Признаться, он и сам от привычек приятеля испытывал кожный зуд. — Ты же знаешь, я с твоими гадами предпочитаю быть на длинной ноге.       — Ну и хрен с тобой, — ничуть не расстроившись, Хохол поднёс змею вплотную к лицу и заговорил с ней ласково, точно с младенцем сюсюкался. — Не обращай внимание, Снежинка. Что ещё можно ожидать от этих павианов?       Заботливо и нежно Анатолий уложил любимицу в террариум. К своему несчастью, Томка всё же открыла глаза и увидела, что он кишмя кишит змеями различной длины, толщины и окраски. Полуобморочное состояние возвратилось с новой силой.       — Проголодались, мои зяблички? — Хохол ворковал с выкормышами, как мать семейства: поглаживал их чешуйчатые спинки, трогал язычки самых недовольных, шипящих особей, прямо благоговел перед желтоглазыми тварями, как перед пушистыми котятками. И тут случилось страшное: из коробки, что покоилась на стопке книг, этот псих достал трёх дохлых крыс и кинул обед в свой серпентарий. — Кушайте! Кушайте, мои дорогие.       — Не хочу прерывать ваш званый ужин, — неуверенно заговорил Громов, еле сдерживая рвотный рефлекс, — но мне бы фотки забрать.       — Не знаю, не знаю, дорогуша, — поцокал важно Анатолий. Приблизившись к террариуму, он через ширму стекла наблюдал за питомцами, что запихивали в себя тушки крыс. — Учитывая, твоё поведение…       — Хорош вилять, Хохол. Гони снимки.       Тома пряталась за Димкой, прижав ладони ко рту — и слова все сдерживала, которым её научил Салага, и тошноту, подкатившую к горлу.       Чтобы отвлечься, девушка разглядывала пространство, окутанное полумраком и пылью. Единственным источником света выступала люминесцентная лампа, превращающая обитель змей в главную достопримечательность квартиры. Шторы плотно завешаны, постель не убрана; на письменном столе полный кавардак. Стопки книг, расставленные прямо на полу, образовывали город, полный небоскребов. На стенах вместо обоев висели сотни черно-белых снимков. Тамара успела пожалеть, что слишком хорошо пригляделась к фотографиям — на каждой были запечатлены трупы в неестественных позах. Замученные, истерзанные, зверски убитые, они создавали из комнаты музей страха и боли, смотря пустыми глазами со стен.       — Я плясать под твою дудку не собираюсь, — прорычал Громов, ладони которого степенно превращались в кулаки.       — Да Господи Иисусе, уже и пошутить нельзя! — Толик закатил глаза, состряпав максимально раздраженное лицо, и отпрянул-таки от террариума. Покружив безрезультатно по комнате, он остановился по центру и раздумчиво почесал макушку. — Куда ж я дел твой конверт курвенний?       — Хохол!       — Да что Хохол, Хохол? Я уж двадцать три года как Хохол. Заладил, бесячий трутень.       Пропажа вскоре была найдена. Конверт, хранивший в себе то, что так жаждал заполучить Димка, лежал под коробкой с дохлыми крысами. Парня это, казалось, нисколечко не смущает — ценность содержимого была куда важнее обёртки, провонявшей тухлятиной.       — Теперь доволен, морда неблагодарная?       — Доволен я буду, сам знаешь, когда, — Громов спрятал конверт в рюкзак. — А пока что просто спасибо.       — Не для тебя стараюсь. Ради Лёхи.       Несмотря на грубый тон и нагловатые манеры, губы его тронула лёгкая, не отталкивающая улыбка. Хохол вдруг предстал тем, кому не чужды доброта и человеколюбие. Странное ощущение повисло в воздухе. Будто некое признание крутилось на языке, но боялось стать словами. Признание то ли в преданности, то ли в благодарности. В сочувствии, в дружбе, в тоске.       — На связи, — Громов не любил неловкие паузы, требующие разговоров о чувствах. Он пожал руку Анатолию и, к счастью Томы, побрёл, придерживая её за плечико, к выходу.       — Заходи, если что, — бросил напоследок Хохол, поглядывая из приоткрытой двери, как Дима и Тамара спускаются по ступенькам. — Дамочка, Вы тоже забегайте в гости. Напою Вас фирменным чаем.       — Со слабительным? — Филатова притормозила, порываясь выпустить когти и зашипеть. — Или сразу с цианидом?       — С чем изволите, — Толик сдобрил оскал фирменным смешком гиены.       — Пожалуй, откажусь.       — Не держите зла. Я просто эксцентричный. Но друзья этого балбеса, — кивнул он на Димку, — априори и мои друзья.       Девушка не смогла сдержать ухмылку. Такое примирение, замаскированное под слоем ехидства и язвительных изречений, её вполне устраивало. Было в этом чудике нечто харизматичное и склоняющее к беспричинной симпатии. Нечто доброе, спрятанное за маской психопата, что приютил в доме трёх змей.       Кивнув в знак прощания, Тома безмолвно зашагала по лестнице. Громов перекинулся с приятелем парой-тройкой фразой и нагнал девушку этажом ниже.       — Ну что опять? — так отреагировал Димка на насмешливо-испытующий взгляд подруги. Парень готовился к новой порции осуждения и кулачных боёв.       — Интересные у тебя друзья.       — Это, скорее, информатор. Хохол у брата моего стажировался. В прошлом году журфак окончил.       — Ты видел, что у него на стенах творится?       — Видел.       — Жуть! Знаешь, в девятнадцатом веке была мода на посмертные фото. Родители фотографировались с умершими детьми, мужья с погибшими жёнами… эдакий сувенир в память об усопшем. Но мы же давно не в девятнадцатом веке.       — Давай сменим тему.       — Ладно. В конце концов, каждый сходит с ума по-своему.       — Дамочка, не переживайте! — раздалось с верхних этажей. — Вас на свою фотовыставку я, так уж и быть, не приглашу.       — У него что, эхолокаторы? — прыснула Тамара. — Или жучки по всему подъезду?       — Вы смейтесь, смейтесь. Да только постарайтесь не стать одной из моделей, позирующих мне на снимках. Слышите?       — Пока, Толик! — крикнул многозначительно Громов, задрав голову вверх. — Хорош уши греть.       — Чао-какао, Лже-Дмитрий! Катися пид три чёрта.       Дверь захлопнулась. Но Тома была уверена, что чудик и сейчас их слышит. Словно кто-то невидимый человеческому взору рассказывает ему всё тайны и мистерии.       Лишь выбравшись из мрачного дома, девушка вдохнула полной грудью. Она только сейчас заметила, как сильно разболелась голова, как тело налилось усталостью. Толик — самый настоящий вампир, вытянувший из визитёров вместо крови все силы и эмоции.       — Ох и квартирка. Как с того света вернулись, скажи? Или из Зазеркалья, где всё шиворот-навыворот.       — Ланская, ты Кашпировского насмотрелась? — юноша хоть и бравировал, будто полон сил, тоже выглядел эмоционально измотанным. — Похоже, Хохол не зря себя чернокнижником называет.       — Что?!       — Псевдоним такой, — Громов смачно хохотнул с реакции подруги, которой захотелось немедленно отправиться в церковь и купить им с Димкой по нательному кресту. — Днём он работает в жёлтой газетёнке, сочиняет басни про эстрадных певунь. А ночами пишет книгу про серийных убийц. Потому и снимки такие на стенах. Для вдохновения.       Змеи, дохлые крысы, маньяки, фото погибших на каждом углу… в голове у Толика, подумалось Филатовой, явно не все дома.       — Говорит, акулой пера станет, — хмыкнул юноша. — Обещал и обо мне что-нибудь написать. Надеюсь, не некролог.       Громов рассмеялся, но Тамара такой юмор не любила. Подобные шутки пугали девушку, порождали беспокойство и страх.       — Так что в конверте?       — Любопытство не порок, а большое свинство. Слыхала такое утверждение, Ланская?       — Не думала, что у тебя есть от меня секреты, — девушку слова друга кольнули в самое сердце, ведь сказаны были не ради забавы. Громов и впрямь оберегал содержимое конверта от посторонних глаз. Обидно, что она, Томка, тоже посторонняя.       Филатова забыла, должно быть, что и сама далеко не всё рассказывала лучшему другу. И даже день, когда погиб Влад Зимовцев, обрисовала несуществующими деталями.       — Ну что ты губы надула? — Дима толкнул подругу плечом, как своего в доску парня.       — Ничего.       — Ладно, ладно! В конверте копии из дела об убийстве Лёхи. Протоколы, рапорты, вся херня, — поделился неохотно Громов и тут же поспешил сменить тему: — Хохол, гадёныш, молоток! В любую щель без мыла влезет. Журналюга из него отменный получится.       Тамара молчала. Сама не понимала, от обиды или от страха. Когда разговор заходил о мести тем, кто убил брата Димы, на душе становилось тревожно.       — Ланская, ты что, язык проглотила?       — Это не кончится ничем хорошим.       — Давай обойдёмся без нотаций. Надоело уже.       — Хватит затыкать мне рот! — девушка закричала так, что даже алконавты, засевшие на детской площадке, оторвались от распития водки.       Гневалась не карикатурная Фурия, злилась сама Тамара. Эмоциональный всплеск был обусловлен беспомощностью, даже отчаянием. Громов словно отказывался понимать, какой путь ему предстоит пройти, если он рискнет мстить за брата. И каждый его шаг в сторону сей опасной дорожки приводил Тому в ужас.       — Ты чё орёшь? С катушек слетела?       — Прекрати в этом копаться! — зелёные глаза смотрели бескомпромиссно и безапелляционно. И даже скопившиеся на ресницах слёзы не мешали девушке быть убедительной. — Он умер! Умер и точка.       — Лучше замолчи, — прохрипел Громов и сжал лямку рюкзака до хруста костяшек. Тема, касающаяся его брата, самая болезненная и мучительная. Каждый, кто смеет затрагивать память о Лёхе, словно сердце ножом ковыряет.       — Ты никому ничего не должен. И ему ты ничего не должен!       Тамара считала месть худшим способом в избавлении от боли. Ей хотелось достучаться до упёртого друга, вложить в его дурную голову свои мысли, своё отношение к ситуации. Ей было наплевать, как это эгоистично и бесцеремонно, цинично даже в какой-то мере. Она всеми правдами и неправдами хотела уберечь Димку от неверно принятых решений.       — Живи своей жизнью. Не воспоминаниями, не местью. Не рой себе могилу. Прошу.       Она знала, что с теми людьми, кто причастен к смерти Лёши, Громов не сможет тягаться. Он комарик, собирающийся бороться с роем шершней-убийц.       — Пожалуйста, оставь это в прошлом. Хватит.       Мольбы не могли пробиться сквозь броню злости и жажды расплаты. Порой любовь и преданность заставляют идти на отчаянные поступки. Но разве есть в таких ужасных чувствах, как месть, что-то от любви?       — Разговор закончен, — сухо подытожил Громов. Слёзы подруги его не тронули. Даже разозлили. — И больше мы к этой теме не возвращаемся.       Обняв себя руками, Тома бросилась прочь. Она не бежала, но шаг был столь резвым, что догнать её, казалось, невозможно. Слёзы продолжали течь по щекам, с губ срывались всхлипы, как у ребёнка, уронившего любимую игрушку в реку. И игрушку эту бурлящий поток уносил вдаль.       Громов не пошёл за ней. Стоял на месте и следил, как стремительно удаляется силуэт подруги. Закурив, он поковылял в противоположном направлении, занятый мыслями о людях, которые обязательно поплатятся за смерть Лёхи.

***

      «Курс-Инвест», по мнению Фила, был схож с огромным ульем, в котором букашки, каждая, занятая собственным делом, трудятся на благо королевской матки. Экономисты, юристы и прочий офисный планктон, спрятавшись в кабинетах, корпели над тонкостями очередной чудо-сделки. И только Хлебников, паникёр от Бога, носился по коридорам, наводя суматоху и хаос. Забаррикадировавшись от алармиста Васи Васильевича, бригадиры собрались в штабе.       — Фарик с утра звонил, — протянул лениво Пчёлкин. — Волнуется за поставку.       Белов отреагировал хмурым, резким взглядом. Мысли его были сосредоточены вокруг Оли, которую Катя определила на «сохранение». Беременность протекала сложно, и Саша, переживающий за жену и судьбу первенца, не был готов к проблемам ещё и в делах фирмы.       — Тебе звонил? — прозвучал, скорее, не вопрос, а утверждение с примесью льда и яда в голосе. Голубые глаза помрачнели, полоснули холодом по развалившемуся в кресле Вите. — Какой-то он шибко нервный стал.       — Так Сильвестра на днях нахлобучили. Полтонны — это тебе не хухры-мухры. Особенно для Твери, — Пчёлкин, разместив на журнальном столике ноги, утопал в коже и комфорте. Волнением от него и не пахло. — У наших бородатых друзей очко частенько играет. Но зря они паникуют. Нам покровительствуют правильные люди.       Космос и Фил, занявшие диван, переглянулись украдкой. Пчёла сидел с таким триумфальным видом, будто совершил сделку с дьяволом. Оставив при этом дьявола в дураках.       — Сын Иллариона нас прикроет. За небольшое вознаграждение, разумеется.       Сын Иллариона, о котором всё чаще упоминал Витя, восседал на «Петровке». Сергей Илларионович Воскобецкий, добившийся вершин и званий исключительно благодаря отцу, а также беспринципности и природному дару лицемерия, не брезговал закрывать глаза на некоторые проступки мафиозных королей. Ведь есть преступления особо тяжкие, считал оборотень в полковничьих погонах, а есть и небольшой, даже не средней тяжести. Категория прямо пропорциональна гонорару. Формула проста.       — Впутываешь в наши дела левых людей?       — В таких делах, Белый, жадничать — себе дороже, — Витя потянулся за пачкой сигарет. Вести разговор в таком тоне и на такие темы ему, естественно, не хотелось. — Протекция и волосатая рука извне ещё никому не навредили.       — Смотри, Пчёла, как бы эта рука не сомкнулась на твоей глотке.       Да, Саша и сам не раз пользовался покровительством сильных мира сего, однако обжёгся и зарубил на носу: благодетели, как правило, оставляют после себя шрамы. И горы трупов.       — Надеюсь, сын Иллариона не окажется вторым Антибиотиком, — изрёк Белов хрипло и, покинув рабочее место, встал у окна. Скулы его напряглись, челюсть сжалась. Движения поразил нерв и дичайшее раздражение. — Не смей вплетать в мои дела третьих лиц. Я доступно объяснил?       Пчёлкин стрельнул в спину друга презрительным прищуром. Покусал губы, изломал сигарету в пепельнице. Он был зол и обижен, тем не менее в полемику вступать не рискнул. Либо же решил отложить разговор на более подходящий момент.       Запищал сотовый. Назойливый, противный звук шёл из пиджака глубоко шоколадного цвета, что висел на спинке стула. Витя поспешил ответить.       — Да. Нет! — рявкнул он и отключил телефон. Не прошло и тридцати секунд раздался второй звонок. Лицо парня побагровело от бешенства. — В Караганде! Я сказал, у нас пауза.       В ответ из трубки полилось нечто писклявое, похожее на сирену пожарной машины. Голосом сей ор назвать сложновато.       — Да пошла ты! — Пчёлкин с такой силой нажал на красную клавишу, будто на кнопку запуска ядерной бомбы, припасённой для злейшего врага. — Лярва общипанная.       — Что, Пчёл, ещё минус шлюшка? — хмыкнул Космос, на что получил взгляд кровожадного, беспощадного зверя.       Стук. Щёлкнула ручка двери. Бригадиры хотели уже было бежать врассыпную, чтоб не стать жертвой неврастеника Васи Васильевича; однако в кабинете запахло не успокоительным, а дорогим парфюмом, да и на пороге стоял не лысоватый Хлебников, а обаятельный и привлекательный Лазарев в компании Людочки.       — Кто хочет беленькой, господа? — сероглазый Адонис, сошедший с обложек гламурных журналов, придерживал секретаршу за талию и ослеплял руководство фаянсовой улыбкой. — Палыч, давай для блеска глаз?       — Мысли читаешь, — Витя вспорхнул с кресла и с превеликим удовольствием схватил с подноса, что держала Людмила, хрустальную стопку.       — Лимончик, Виктор Павлович, — улыбалась ласково девушка. — С сахарком. Как Вы любите.       — Золото ты моё. Брылльянт гранённый!       Фил чётко и совершенно явственно слышал, как скрипит зубами Холмогоров. Мало того, что Пчёлкин любезничает, да практически флиртует с Людочкой, так ещё и рука этого пижона Лазарева лежит аккурат на её талии.       — Валер, Александр Николаевич, будете? — льстец раздавал направо и налево лучезарные улыбки. — Холодненькая, свеженькая! Лично в морозильник с утречка положил, всё для любимых боссов. Космополитен, давай по рюмахе?       Холмогоров сделал вид, что лишился слуха и зрения — всецело игнорировал мерзавца, который посчитал его крайним в бесконечной очереди. Фил, следуя мужской солидарности, отреагировал лаконично — помотал головой. Саша тоже отказался.       — Футы-нуты, ножки гнуты! Скучно мне с вами, господа. Прямо как на собственных поминках. О, чуть не забыл! — Лазарев рванул в коридор, а вернулся медленной, загадочной походкой, спрятав руки за спину. — Держи пропажу, милый друг.       Пафосно, будто подарок на именины, блондин вручил Пчёлкину кожаную папку с бумагами. Витя, наслаждающийся очередной долькой лимона, чуть не проглотил её вместе с кожурой и пальцами.       — Ошалеть! — он навалился на помощника, как на фронтового товарища, которого не видел добрых двадцать лет. — Тох, ты волшебник из страны Оз, что ли?       — Угу, волшебник. На голубом вертолёте, — буркнул еле слышно Космос и опёрся щекой о кулак.       — Я не волшебник. Я только учусь! — точно артист со сцены, Лазарев раздавал элегантные реверансы. — Весь фокус в том, что не надо ездить подшофе в такси с незнакомцами. А если и ездить, то только со мною вместе. С твоим верным слугой и соратником.       Антон появился в офисе примерно полгода назад — Витя привёл, ссылаясь на рекомендации очень важных, всезнающих людей. Ценный, буквально на вес золота кадр, несмотря на юный возраст, прославился в узких кругах как юридических дел мастер. Лазарев ловко обходил любые кодексы, а договора составлял так виртуозно и хитро, что сторона, к нему обратившаяся, оказывалась в выигрыше при любых обстоятельствах. В ведении дебатов ему не было равных. Даже Витя, ум и мозг «Курс-Инвеста», проигрывал на фоне подопечного.       Саша был не «за» и не «против» расширения штата — пребывал в раздумьях, пытаясь понять, какие цели преследует Пчёлкин. А тот отчаянно ходатайствовал оставить протеже: уповал на то, что Лазарев обладает живым умом, исключительно положительными характеристиками и чистейшей, словно родниковая вода, репутацией. Именно это, полнейшая, абсолютнейшая идеальность, и настораживала.       Шло время. Новичок провернул не один десяток крупных, крайне доходных сделок, но всё же доверием к нему проникать ни Белов, ни опричники не торопились. Зато Пчёлкин верил безусловно и даже дружбу водить с ним стал. Новоявленные друзья пропадали вечерами в барах, делили одних любовниц и даже одевались похоже. Антон пытался во всём подражать кумиру. Грешил чрезмерной услужливостью, граничащей с откровенным заискиванием. Пчёлкина это нисколько не смущало — тщеславие его ликовало.       В приёмной разрывался телефон, но Люда уходить не спешила.       — Что-нибудь ещё, Виктор Павлович? — ворковала она, как казалось Космосу, напоказ. Ошибался — каверзных планов девушка отнюдь не строила.       — Нет, не надо ничего. Хотя, знаешь…       Телефон не умолкал. Вторая линия запищала куда более надоедливым звуком. Оторвав кулак от враждебно настроенного лица, Холмогоров влез в разговор:       — Люд, ты что, глухая?       Девушка опешила. Левая бровка полезла вверх, уголки губ вниз. Склонив голову набок, она, вроде, и недоуменно, а вместе с тем твёрдо и даже претенциозно произнесла:       — Не поняла, Космос Юрьевич.       — Ты почему трубки не поднимаешь? — синеглазый бригадир подался возмущенно вперед.       — Кос, хорош, — Валера попытался утихомирить друга, но тот скинул его ладонь с плеча.       — Иди на место и ответь на этот чёртов звонок! Быстро, я сказал!       Витя был озадачен содержимым кожаной папки куда больше, нежели оскорбленными чувствами секретарши. Зато Антон, галантный до тошноты джентльмен, поспешил проявить благородство и манеры:       — Ну кто так с дамами обращается? Только плебеи, — фыркнул он насмешливо и в качестве контрольного выстрела притянул секретаршу к себе совсем не деликатно. — Не по-мужски так горлопанить на хрупкую, нежную девушку.       — Это ты мне сказал?! — Холмогоров соскочил с места, желая наброситься на дамского угодника с кулаками. Фил рванул следом и предупредительно обвил бойца за корпус.       — Космос! — Белов, наблюдающий картину исподлобья, хлопнул ладонью по столу. — Прекрати балаган!       — Так, всё, — Пчёлкин оторвался наконец от важного договора и пожелал спровадить смутьян в коридор. — Кыш работать. Кыш-кыш-кыш.       — Стоять, я сказал!       — Да угомонись ты, — Валера продолжал сдерживать взвинченного от ревности друга, пока Витя выставлял подчиненных за дверь.       — Нет уж, пусть останется! — Холмогоров отпихнул наконец Фила и пошёл, выдыхая из ноздрей ледяной пар, с боем на Пчёлкина. — Это же ты хотел, чтобы она осталась, так? По-твоему, я всей этой хернёй заниматься должен? Телефонными звонками, всеми делами…       — Мне что делать?! — завопил Витя, швырнув папку на пол, и оттолкнул от себя Космоса жестким ударом в грудь. — Иди уволь её! Уволь и не трепли никому нервы! Только знай, придурок, — Пчёлкин приблизился к другу и грозно замахал пальцем перед его лицом, — что от неё толку в разы больше, чем от тебя. Торчок никчёмный!       Синие глаза, подсвечиваемые страстным огнём, потускнели. Напряженное лицо не расслабилось, нет — оно стало медленно разглаживаться, шокированное правдой, которую так безжалостно и грубо выплюнули в лицо.       — Брейк, пацаны, — Фил оттащил Витю и встал между ним и посеревшим от обиды Космосом. Но было поздно. Моральная оплеуха оказалась смертоноснее удара кулаком.       Холмогоров отвёл глаза от лица лучшего друга и, будто очнувшись от многолетней комы, осмотрелся по сторонам. Вгляделся в суровое лицо Белова, в сочувствующее лицо Валеры. Заморгав как-то беспомощно и по-мальчишески, он опустил голову и без слов покинул кабинет.       — Кос! — кинул Саша в надежде быть услышанным, но оскорбленный уже миновал милующуюся на его глазах парочку и исчез в лестничных пролётах. Покачав скорбно головой, Белов прохрипел: — Пчёл, ты как в том дебильном анекдоте.       — Мне что-то не до смеха.       Но Саша продолжил, не желая одаривать товарища, подбирающего бумажки с пола, взором:       — Отец наорал на мать, мать наорала на сына, — бригадир водил задумчиво ногтём по орнаменту кофейной чашки, — сын накричал на кота, и кот насрал всем в тапки.       Стоя у окна, Фил наблюдал, как Холмогоров садится в «мерседес». Машина сорвалась с места и ринулась прочь из двора, оставляя за собой клубы дорожной пыли. Космос сбегал от друзей точно из стана врага.       Валера знал, как проведёт Холмогоров остаток вечера. И от мысли этой в солнечном сплетении защекотал холодок.       — И как, прикажешь, вас здесь одних оставить? — Белов отодвинул чашку и сложил пальцы в замок. Тяжёлый вздох не помог избавиться от тяжёлых мыслей.       — Не маленькие. Разберёмся, — Витя хоть и не был любителем примерять образ жертвы, надулся обиженно и смотреть в глаза друзей не желал. Занялся вместо этого раскладыванием договоров по степени важности.       — Меня Кабан с собой два месяца звал. Люда с этими въездными-выездными все пороги оббегала…       — Если бы не Тоха, не видать тебе въездную, как собственных ушей, — перебил Пчёлкин и на секунду оторвался от супер-важного дела, чтобы состряпать красноречивое лицо.       Саша промолчал. Посчитал, что про Введенского, про вмешательства федералов в дела «Курс-Инвеста» и про их вклад в историю с ОВИР, знать опричникам ни к чему.       Холодная война, гласно давно завершившаяся, а негласно развернувшаяся на долгие годы вперёд, ввела коррективы в жизнь простых и не очень граждан. До конца восьмидесятых въездные визы могли получить почти все желающие, зато десять лет спустя США раздавали повальные отказы. Увидеть «загибающийся» Запад удавалось лишь единицам — избранным и власть имущим.       — Поубиваетесь ещё без папы.       — Всё будет гуд, братишка, — Валера крепко сжал плечо Белова и, похлопав его по спине, направился к дивану. — Нельзя тебе пропускать слёт передовиков производства. Лети со спокойной душой и ни о чём не думай.       Но думать Саше было о чём: об Ольге, что проводила две третьих беременности в клиниках, о друзьях, которые в последнее время ведут себя, как кошка с собакой. И о чёртовом Введенском, который затягивает ошейник всё туже и туже.       — Ладно, — голубые глаза сконцентрировались на билетах, что покоились под слоем бумаг. — Утро вечера мудренее.

***

      К концу сентября Москву атаковали ливни и тучи. Температура воздуха падала день ото дня, однако градус политический накалялся и рос ежечасно.       — Запомните, люди! — обращался к телезрителям усатый дядечка, демонстрирующий гордо плакат «Мы русские, с нами Бог». — С двадцать третьего сентября одна тысяча девятьсот девяносто третьего года Россией будут править преступники!       Выступающего скоропостижно лишили права слова: репортёрша, что брала интервью у честного народа, защебетала что-то в микрофон, а оператор, мастер своего дела, отвёл шустро камеру, чтоб запечатлеть живописные столичные виды.       — М-да, — Громов вздохнул с прискорбием и переключил новостной канал. Печально видеть, как на твоих глазах погибает родная страна. — Видала, что творится, Ланская? Похоже, заокеанские друзья дали нашим новое партийное задание. Доразвалить то, что не успел развалить Лимонадный Джо.       Всё повторялось. Тогда тоже воздух пах отравленно. И люди так же смотрели друг на друга, как зверьё. Реформа, ставшая камнем преткновения, обязательно приведёт к массовым беспорядкам, к вооруженным столкновениям. Погибнут люди. Всё повторится…       — Эй, — рука Димы легла на девичье плечо. Томка вздрогнула и как со дна Марианской впадины вынырнула. Хотелось сделать глубокий вдох, отдышаться, но горло сковал спазм. — Всё нормально?       — Угу.       Соврала. И только сейчас заметила, что вода хлещет из крана. Трясущимися руками девушка повернула вентиль холодной воды и вернулась к плите.       Димка замер опасливо, предполагая, что ещё секунда, и придётся выдирать подругу из лап панических атак. Однако приступы не появлялись уже достаточно долго, чему и девушка, и её друг были рады. Наивно верили, что Томка поборола недуг.       — Интересно, чем всё это кончится, — парень украл с разделочной доски морковку и уселся на кухонную тумбу, болтая ногами в воздухе. Двухметровый мальчишка, не иначе. — Что будет дальше, как думаешь?       — Тотальная нищета, кризис и людские жертвы, — рыкнула в ответ девушка, словно Громов был замешан в антинародном преступлении. — У тебя что, дома лаврушки нет?       — Эх, Ланская, Ланская. Я тебе про переворот, который попадет в учебники истории, а ты мне про лаврушку.       — Не хочу об этом говорить. Хватит с меня переворотов.       — Ладушки, — утащив с доски ещё и капустную кочерыжку, Громов спрыгнул с тумбы и прошествовал на балкон.       Ссора, случившаяся во дворе шизоидного Чернокнижника, друзей не разлучила, но первый колышек, из которых обычно вырастают высоченные заборы, вбила точно. На следующий день после случившегося Громов, как ни в чём не бывало, уселся за одну с Томой парту. Не здороваясь, не справляясь о настроении или чувствах дражайшей подруги, он сопел, как старый мопс, и не проронил ни слова. А Тома, между прочим, всю ночь проревела. И даже Валере наврала, что волнуется перед коллоквиумом брюзги Северова.       — В интересное время мы живем, Ланская, — свесившись над перилами, Громов разглядывал алтуфьевские пейзажи. — Карпэ диэм, как Лёха говорил. Карпэ диэм…       — Я не слышу, что ты там бормочешь.       Готовка шла полным ходом. Признаться, Тома рада была, что всё шкворчит, и ей не слышны пессимистические суждения товарища. И без них на душе кошки властвовали.       — Говорю, лови мгновение. Пока белокаменная руинами не стала, — мракодумец, грызущий смачно кочерыжку, выглянул с балкона. — Цени каждый момент, Ланская.       — Давно ты философом заделался?       Громов не стал парировать. Не хотелось рушить хлипкий мир, к которому они с Томкой, не сговариваясь, пришли после ссоры. Общенародные волнения, бесспорно, влияли и на локальные конфликты. Рушились семьи, участились драки… Сопротивляться агрессии, рвущейся наружу, было сложно. Человечество проходило марафон испытаний.       — Кушать подано, — объявила девушка, погасив конфорки. — Садитесь жрать, пожалуйста.       Вроде, всё по-обычному, ничего нового. Стиль их общения такой же, как и всегда — нахамить, подковырнуть, ужалить. Но сегодня тон Филатовой показался Диме, как никогда, ехидным, а лицо её кривилось, будто подруга месяц питалась кислыми лимонами.       — Пахнет — бомба! — попытался приластиться Громов. — Я суп последний раз, наверное, лет пять назад ел. Хотя… заварная лапша считается супом?       — Тебя что, твои гостьи, — Тамара покосилась на кружевной бюстгальтер, забытый кем-то на батарее, — не кормят?       Громов замешкался по кухне, придумывая, куда спрятать артефакт, оставшийся после вчерашнего свидания. Но позёрство, характерное мальчишкам пубертатного периода, вновь взяло вверх. Расправив плечи, Дмитрий в край раздухарился и играючи покрутил женскую деталь гардероба в руках:       — Какая готовка, Ланская? Пальчики этой крали созданы не для поварёшек.       Опираясь спиной о жужжащий холодильник, Филатова наблюдала клоунаду. Стоит отметить, краешек её губ всё-таки сдался под натиском улыбки:       — Ты омерзителен.       — А Любовь Романовна говорит, я далеко не конченный человек.       — Она тебя плохо знает. И зачёты ставит просто за красивые глаза.       Девушка отвернулась, решив прибрать с рабочей поверхности. Ухо обдало горячим дыханием:       — Считаешь, у меня красивые глаза, Ланская?       — Да ты, в целом, неплох, пока молчишь. Практикуй почаще. Глядишь, так тебя и женим.       Язва-Фурия, беснующаяся от старых, замолчанных обид, добилась своего — улыбка сползла с лица Димы. Устал парень сглаживать углы, находить подход и пресмыкаться. Швырнув бюстгальтер в мусорное ведро, он незамедлительно ретировался с кухни.       Молодец, Фурия! Тебе рукоплещет весь зал. Куснула, кольнула, испортила настроение. Вбила второй колышек, так держать! Да только в районе груди всё клокотало. Душа будто в угол загнана была.       Путь по коридору длился целую жизнь. И дело вовсе не в тарелке супа, которую аккуратно несла Тамара в надежде задобрить друга. Каждый шаг, ведущий к встрече с человеком, у которого хотелось попросить прощение, давался нелегко. Совесть требовала красивых поступков, эгоизм — продолжить шоу-программу.       — …Бьют свинцовые ливни,       Нам пророчат беду.       Мы на плечи взвалили       И войну, и нужду.       Громыхает гражданская война       От темна до темна.       Много в поле тропинок,       Только правда одна…       Дима, кажется, и несильно расстроился — развалился на диване, обложившись подушками, и уставился в телевизор.       — …Если снова над миром грянет гром,       Небо вспыхнет огнём,       Вы нам только шепните,       Мы на помощь придем…       Показать фильм, повествующий о приключениях красных дьяволят в годы Гражданской войны, сейчас, во времена назревающего политического коллапса — смелый ход. И весьма аллегоричный. Видимо, цензура ещё не всех телевизионщиков выдрессировала.       — Кхм, кхм! — трюк Филатовой сработал. Голова Громова повернулась на звук. — Давай мириться, вонючка?       — Думаешь, я продамся за тарелку супа?       — Это борщ.       — Тогда продамся.       Пока Буба Касторский, оригинальный куплетист и одессит до кончиков волос, развлекал достопочтенную публику в кабаре, друзья приступили к трапезе. В холодную погоду супы становятся лакомством, а не панацеей от проблем с желудком.       — С детства обожаю этот фильм, — Громов за обе щеки уплетал вторую порцию. — И Бубу особенно люблю.       — Так говоришь, будто с детством давно покончено. То же мне, нашёлся взрослый. В поле ветер, в жопе дым.       Тома сама не поняла, как тон её вновь стал раздражительным и занозистым. Девушка слишком поздно опомнилась. Лишь тогда, когда Громов взялся за третий колышек и вбил его прямо ей в сердце:       — Взрослость — это не кольцо на пальце. Быть взрослым — значит, знать, чего хочешь. А ты жуткий ребёнок, Ланская. Хоть тебя и трахает какой-то мужик.       Тамара дара речи лишилась. Таких унизительных слов она даже от Воскобецкого не получала. Громов за секунду перечеркнул всё, что делало из него дорогого и близкого ей человека, стал тем, кем казался всем вокруг — угрюмым, бессовестным поганцем, не достойным дружбы и хорошего отношения. Достойным лишь ехидства и колких слов.       — У меня хотя бы надежда есть на будущее. А твой потолок — сранный участковый в этом Мухосранске. Будешь алкашей усмирять и наркоманов по подворотням гонять, — выпалила она на одном дыхании. — Вот твой максимум.       Реакция Димы была неожиданной. Он засмеялся, опустив голову, но только как-то невесело совсем. А когда взгляд поднял и уставился на девушку, Тома ужаснулась. Карие глаза почернели, отливали металлом и холодом.       — Так вот какого ты обо мне мнения, Ланская, — продолжая посмеиваться, парень поднялся с дивана. От ухмылки его становилось страшно. — Прости, что больше года портил своим присутствием ауру твоей невъебенности.       Сложно решить, кто победил в соревновании «причинить как можно больше боли». Пальма первенства стала переходящим знаменем.       — Что ж ты якшалась со мной, таким жалким и бесхозным? Оттачивала психологические штучки-дрючки? Или искала лазейки, как пробраться в чужую душу? — зажав в зубах сигарету, Громов щёлкал пустой зажигалкой. Смешок, пронизанный болью, слетел с его губ. — Браво, Ланская! Браво! Поимела меня на сухую. Можешь собой гордиться.       Девушка боялась пошевелиться. Ей было больно, нестерпимо больно. Она дрожала от обиды, застрявшей в горле. От стыда, что наговорила лишнего. От того, что теряет лучшего друга.       — Что молчишь? — Дима сел на корточки напротив Ланской. Курил и лыбился нахально, точно быдловатый гопник с района. Провоцировал.       — Кто-то должен остановиться.       — Зачем? Самое время сказать правду. Всё, что думаешь на самом деле, — Громов буровил оппонентку взглядом. И скалился, пуская носом сигаретный дым. — Нет, ты права. Серьёзно! Мне нечего предложить девушке, кроме дырявых носков и пачки пельменей. Зато за эту пачку, Ланская, — он потянулся вперёд и лица их встретились тесно, — я никого не убивал.       Тома и ногтями в собственные ладони впилась, и искусала губы до крови, но слёзы сдержать не смогла. Утирая щеки, она соскочила с дивана и бросилась в коридор.       Громов продолжал улыбаться, хоть Тамара уже не видела его лица. Он поднялся с пола, затушил сигарету в тарелке с остатками обеда. И крикнул цинично на прощанье:       — Много в поле тропинок, Ланская! Только правда одна. Ты подумай об этом на досуге, ладно?       Хлопнула дверь. И Димка почувствовал, как душа ухнула вниз. Улыбка-оскал улетучилась. Бахвальство смыло волной стыда.       Громов подошёл к окну. Прислонившись лбом к стеклу, он смотрел, как Ланская бежала вдоль домов. Распущенные волосы, влажные от дождя, растрепались по плечикам. Полы кожаного плаща колыхаются на ветру. Не видно с высоты было Диме, что девушка плачет навзрыд.       Тома скрылась в проулке. Вдарив по боксерской груше что есть мочи, парень рухнул на диван. Подушка ещё сохраняла запах её духов. Тонкий, женственный аромат слабо ассоциировался с её дурацким характером. Она же невыносима! Избалованная, залюбленная отцом эгоистка, считающая, что всё ей дозволено. Сущее наказание! Самое лучшее наказание, что случалось в жизни Димы.       Взгляд карих глаз упал на журнальный столик, где среди обёрток из-под конфет лежал детский альбом с рисунками.       …Тома отложила альбом в сторону и на свой страх и риск обвила руками вечно холодную ладонь напарника. Склонив голову на мужское плечо, она вдруг почувствовала на коже тёплую слезинку. Ледяное королевство, в которое был заточён грубый, бессердечный Кай, таяло. В замок, где властвовала бесконечная зима, наконец пришла весна…       Прогнав воспоминания, от которых защемило в груди, Дима взял альбом и подошёл к письменному столу. В верхнем ящике хранилось содержимое конверта, что вручил ему Толик. Фотографии подозреваемых, личные дела, копии протоколов, копии судебно-медицинских экспертиз — практическая все материалы дела были в руках Громова. Из охапки снимков он выбрал тот, на котором его брат, изуродованный, лежал в луже крови. А из альбома вытащил фотографию, где Лёшка, ряженный Дедом Морозом, катает младшенького, кроху лет пяти, на спине.       Дима встал перед пробковой доской, что заняла место на стене, закрывая кусок испорченных обоев. Булавкой парень прикрепил счастливое фото, как отправную точку, и посмертное, как конечную.       — Я найду их, Лёха. Клянусь, найду.

***

      Забившись в последний вагон метро, Тома рыдала чуть ли не в голос. В разгар рабочего дня в подземке было пустынно и тихо. Драмой молодой девушки заинтересовался лишь попрошайка, побирающийся в переходе. Кошелёк хотел вытащить, пока жертва пребывает в расстроенных чувствах, да вот легавые нагрянули за процентом некстати.       Роняя слёзы, Филатова смотрела, как лихо проносятся мимо стены тоннеля. Ей казалось, будто она летит по бесконечному коридору, и не ограничивает её ни вагон, ни собственное тело. Ведь в нём душе было так мучительно больно, словно тиски ломают все кости разом. Как если бы её, распластавшуюся на рельсах, переехал товарный поезд.       Жуткие картинки полезли в голову. Собственное отражение в стекле показалось девушке искажённым, страшным. Пятном, глаза и рот которого кривятся, становясь чёрной бездной.       — Девушка!       Тамара вздрогнула и вжалась в боковую стену. За плечо её теребила пожилая работница метро, напоминающая бабу Ягу — беззубая, морщинистая и, как Ленин на буржуазию, дико озлобленная.       — Конечная! — протянула покрытая бородавками старуха. — Поезд дальше не идёт. Выходите! Не то штраф выпишем.       Язык к нёбу прилип от страха, но у девушки всё же получилось заговорить:       — Простите. Я, наверное, задремала.       Бабка смерила нарушительницу неблагожелательным взором и, прихрамывая, поплелась к дверям.       — Совсем ополоумели, молодежь проклятая, — ворчала она, держа путь в будку. К пряникам, чаю и газете с кроссвордом.       Тома до самого вечера скиталась по городу. Ей не хотелось домой, не хотелось к папе. Она желала лишь одного — стать чёртовым призраком, свободным от человеческих дум и привязок. Она устала бояться, устала жить во лжи. Строить из себя ту, кем не является, пытаться стать частью мира, которому не принадлежит.       Нестрашно стать призраком. Куда страшнее — призраком жить.       Визг тормозов и протяжный гудок клаксона взорвали слух. Хор из женских «Мамочки!» заполнил улицу.       — Совсем рехнулась?! — из «девятки» показался водитель, размахивая гневно кулаком. — Тебе жить надоело?!       Филатова, чудом не угодившая под колёса, вперилась стеклянным взглядом в капот, с которым её разделяли буквально пара дюймов.       — Простите. Я… я…       — На дорогу смотри, дура! — гаркнул на прощанье водитель, и, заскрипев шинами, «лада» понеслась снова в путь.       Свидетели несостоявшейся трагедии наградили девушку взглядами глубоко разочарованными. Мамочки с детскими колясками, ровно как и набожные бабули с авоськами, кажется, хотели иного финала — крови, хлеба и зрелищ.       Еле дождавшись зелёный свет, Тамара, раскрасневшаяся от позора и ужаса, бросилась на противоположную сторону улицы. В груди знакомой дробью застучало сердце. Дыхание сковала ледяная рука. Истерика, паника подкатывала к горлу.       Задыхаясь, дрожа каждой клеточкой тела, девушка бежала по улице. Бездумно, бесцельно. Куда глаза глядят.       «Нестрашно стать призраком», — крутилось в голове постоянно. — «Куда страшнее — призраком жить».