Дети подземелья

Октябрь 1993-го…

      В VIP-зале Шереметьево Валера и Космос дожидались Сашу. Пару дней назад бригадир вверил производство друзьям и таки махнул, преодолевая моря и океаны, на слёт «рабочей партии». Братва, прибывшая в Майами со всех областей некогда всесоюзной державы, расширяла подвластные территории. Кабан, например, заимел за бугром богатеньких спонсоров и предлагал и Белову посотрудничать с Западом. Причём абсолютно легально, о чём так давно грезил Саша. И пока выходцы из голодных кварталов обсуждали многомиллионные контракты в США, в златоглавой погибали борцы за Конституцию. Погибали также журналисты, рядовые сотрудники «Останкино» и даже зеваки, случайно оказавшиеся неподалеку от Белого дома.       — Никто не мог понять, что происходит! — вещал с телевизионного экрана взбудораженный репортер. Микрофон дрожит, лицо нервно подёргивается. Даже кадр трясётся в такт рукам оператора, что снимал столп дыма, тянущийся из здания на Краснопресненской набережной. — Толпа сначала вышла на Садовое, затем двинулась в сторону Крымского моста…       Сотрудники милиции пытались разогнать манифестантов, что взялись за возведение баррикад, разогнать митингующих у памятника Ленина на Октябрьской площади, но в ответ получили праведный гнев. Камни, бутылки летели в тех, кто клялся служить народу, и они, доблестные правозащитники, решили прибегнуть к дубинкам. Схлестнулись две силы — народ и государство.       — Произошло первое столкновение! Были… Что?! Как пропал?! Кхм, прошу прощения, уважаемые телезрители. Кажется, у нас технические неполадки, — корреспондент замешкался, пытаясь понять редактора, что бурно жестикулировал, разговаривая с кем-то по сотовому. — Кхм-кхм… Режиссер говорит, пропал «Первый канал». Но мы… мы продолжаем. Да, продолжаем! — смело заявил журналист, решивший, что костьми ляжет, но репортаж, вошедший в историю, завершит непременно. Глаза его скользнули по мимо проходящему милиционеру. Возрастной мужчина, которому на пенсии быть пора, а не драться с народом за шкуры политиков, прихрамывая и промокая носовым платком рану на лбу, плёлся по тротуару. — Стойте! — рванул к нему телевизионщик. — Уважаемый, стойте! Я задам всего несколько вопросов!       Дядька, выбравшийся буквально с поля боя, не слыша ничего вокруг, осел на бетонный бордюр. Завидев журналюг, он поднял устало-виноватый взгляд и издал свистящий выдох:       — Без комментариев. Оставьте меня в покое.       — Почему Вы здесь? Вы за госпереворот?       Обычный русский мужик, каких много, хоть и был облачен в милицейскую форму, в политике не разбирался. Он одно умел хорошо — исполнять приказы старших по званию. Но не думал офицер, вынужденный на старости лет служить Отечеству, что однажды ему прикажут стрелять в безоружных.       — Вы сами всё видели. Они первые начали, — покосился он в сторону проходящего рядом мятежника, который выкрикивал жизнеутверждающие лозунги и не носил в кобуре табельное. — У нас был приказ остановить. Только остановить... Извините, но на мне погоны. Я присягу давал!       Голос мужчины задрожал. Он опустил взгляд, закопошился в карманах. Простая «Прима», а не вольготное «Мальборо» была готова успокоить его нервы.       — Получается, Вы на стороне власти? — не унимался журналист.       — Хватит! — прикрикнул милиционер, портя шестую спичку подряд. — Мне это тоже не нравится. Ясно?       Валера переключил канал. Но и на следующем, и на всех остальных тв-программа повторялась. Даже забугорный «CNN» транслировал кадры горящего Белого дома.       Пока Фил щёлкал каналы, Космос караулил у окна, не сводя глаз с взлётно-посадочной полосы:       — Да где он есть-то? Задерживается, что ли?       Валера молчал. Ведь когда Холмогоров впадает в приступ мнительности, вести с ним конструктивный диалог невозможно. Дело неблагодарное и заведомо проигрышное.       — Две минуты, — ворчун сверил часы с теми, что висели на стене бизнес-лаунжа. — Не нравится мне это.       — Кос, хорош воду мутить. Сядь.       Вздохнув тяжело, Холмогоров нехотя отошёл от панорамного окна и занял место рядом с другом.       — Ситуация вокруг Белого дома нарастает! — журналистка, перепуганная до чёртиков, но разодетая, как на праздник, пыталась протиснуться меж митингующих. Нарядная блузка, юбка-плиссе, персиковые лодочки… Девушка, должно быть, верила, что сегодняшний репортаж станет лучшим в её карьере и заслужит все известные награды. Пусть и посмертно. — По Баррикадной едет шесть бронетранспортеров! — глаза, подведенные синей подводкой, сделались на пол-лица. — Стрельба прекратилась, но спокойствие, думаю, обманчиво. Мы полагаем, идет передислокация и со стороны военных сил, которые верны Ельцину, и со стороны защитников Белого дома. На этот час пока всё. Мария Зенченко, Ярослав Тимохин.       — Вниманию встречающих! — прозвенел металлический голос. Валера и Космос, наблюдающие за переворотом из комфортабельных апартаментов, задрали головы. — Произвёл посадку самолёт авиакомпании «Аэрофлот», прибывший рейсом номер 031 из Майами. Attention, please!..       — Фух! — Космос хлопнул по коленям и, радостный, вспорхнул с дивана. — Прилетел, слава Богу!       Фил, даже поднимаясь с места, не мог оторвать взгляд от экрана телевизора. Паника, крики, мельтешащие на улицах люди… Ему представилось, как страшно было Томке два года назад, оказавшейся с Салагой в эпицентре политических разборок. Как страшно было Владу мчать по трассам, обгоняя боевые машины пехоты. Мчать прямо в лапы чеченских ублюдков.       — Да уж, понедельник — день тяжелый, — вздохнул Валера, отгоняя скорбные мысли. Не дело встречать бригадира с кислой миной.       — Вот, — Холмогоров нахмурился, бросив мимолетный взгляд на телевизор, — вот где реальный беспредел!       Пока он заказывал напитки в баре, Фил обратился к дежурившему в коридоре Скиппи:       — Володь, машину подгоняй.       Скипкин отсалютовал в ответ и, кивнув Тайсону, оставшемуся в одиночку охранять начальство, отправился на улицу. Космос и Валера, в свою очередь, отправились встречать Белова.       — Кос, хорош, — хмыкнул Фил. Друг его чуть шею не свернул, провожая голодным взглядом сотрудниц «Аэрофлота» в мини-юбках.       — А?       — Под ноги лучше смотри. Дон Жуан херов.       — А что, я человек свободный. Имею право!       — Свободный… В нашей стране, чудище, свобода слишком дорого стоит.       — Ой, не зуди, — отмахнулся Холмогоров. Но нахмуренные брови он быстренько расправил и заулыбался лучисто: — Вот он! Вернулся наш бригадир!       — Здорово, братья! — крикнул ребятам Саша. Прибывший из солнечного Майами Белов, кажется, и забыл, что в России уже октябрь месяц. Одетый не совсем по погоде, зато во всё светлое, он проходил контроль безопасности. И разговаривал по телефону, судя по всему, с теткой Катей: — Не, ну ты же гинеколог, а не я! Аллё?!       Связь пропала. Пройдя через металлоискатель, бригадир поочередно обнял друзей. Космос, разумеется, первым рвался в объятия.       — Что у вас тут творится?       — Сань, прикинь, у Белого дома реальная разборка, — усмехнулся Валера.       — На Арбате танки стоят! Еле проехали, — пожаловался Космос и выглянул в коридор, чтобы поторопить официантов.       — Вертолет надо на такой случай иметь.       — Какой нахрен вертолет? Сейчас поедешь — сам увидишь!       — Это всё суета, — перебил товарищей Фил. — Как сам, братишка?       — Плохо мне, родной, ой, плохо, — поморщился великомученик, что пьянствовал пятый день к ряду. — Выпили ещё напоследок… Гадство, одним словом.       — Раз! — Валера и Космос, загадочно ухмыляющиеся, расступились перед аркой. Молоденькая официантка, улыбающаяся Белову, словно заморскому президенту, держала в руках поднос с тремя рюмками бодрящей горькой.       — Клёво, — закивал головой довольный бригадир. — Очень кстати.       Фил первым взялся за рюмку и стал в моменте чересчур серьезным:              — За победу демократии! — выпалил он громко и торжественно.       — Да какая в жопу демократия? — Холмогорова занудный тост не вдохновил. Хватит с него политики. — Пьём за будущего сына! За настоящего пацана.       — Не дай Бог, если дочь…       Парни выпили, закусили и, поблагодарив сотрудников VIP-зала, двинулись к выходу.       — Как слетал-то, Сань? — обвив плечи друга, Космос шествовал к чёрному внедорожнику. А Белов продолжал судорожно набирать номера на сотовом, правда, в ответ слышал лишь гудки. — Бригадир, рассказывай!       — Да что рассказывать-то? — отвлёкся на секунду Саша. — Нормально слетал, более-менее. Мы пили, в основном. Не помню ни черта.       — А Кабан как? — Фил открыл перед Сашей дверь в авто.       — Нажрался до хрюка, — хохотнул Белов и забрался в салон, продолжая слушать треклятые гудки. Похоже, в регистратуре роддома объявили забастовку. — Да твою ж налево!..       — Проблемы с ним, что ли, братишка?       — Да нет, — отозвался командор, не очень-то вникая в суть поступающих вопросов. Мысли были совершенно о другом. — Володь, газуй уже. И не плетись только, ладно?       Вечно молчаливый Скиппи кивнул. Зарычав, «мерседес» рванул в сторону Ленинградского шоссе.       — Так что там Кабан, Сань?       — Да какой Кабан! — заёрзал на месте Космос, возмущенный скучной беседой. Его интересовали другие темы. — Я, когда на острова ездил…       — Слушай, Кабан вообще-то очень проблемный товарищ, — решил отстоять позиции Фил.       — Короче, я, когда на островах был, — не давал себя перебить неугомонный Холмогоров, — там такую негритяночку подцепил…       — Мы это уже слышали. Про Кабана сейчас говорим, а ты опять завёл шарманку. Так что там с братвой, Са…       — Ты не понимаешь, что ли, Теофила?! У нее там…       — Не вдоль, а поперек?       — Всё белое там!       — Братцы, тихо! — прикрикнул Саша, в который раз потерпевший фиаско в попытках дозвониться до Кати. Ещё и опричники на заднем сиденье заспорили не на шутку. — Что за связь, твою мать?       — Да успокойся, Сань, — Космос похлопал будущего папашу по плечу. — Ну, подумаешь, месяцем раньше.       — Братишка, я тебя прошу, не заморачивайся. Я вообще недоношенным родился! — Валера забил кулаком в грудь, демонстрируя мощь и непобедимость. — Ты посмотри на меня!       — Посмотри, посмотри, — вторил Космос.       — Здоровый, как лось.       — Лосина, угу!       Парни рассмеялись. Даже Скиппи, скупой до эмоций, выдал сдержанную ухмылку.       — Всё будет по уму, Сань, — посерьезнел Холмогоров. — Родится Ванька, ножки обмоем. Окрестим его в Свято-Даниловском. И, даст Бог, заживём.       — Тьфу-тьфу-тьфу, — Белов постучал по иконке, закрепленной на передней панели. — Ладно, всё это лирика. Как у Фарика дела?       Космос и Фил переглянулись. И заметно посмурнели.       — Что молчите?       — Знаешь, Сань, — заговорил Валера слегка удрученно, — а у Фархада полный алес.       — В смысле?       — Да старики его прессуют, — пояснил Космос. — Требуют наркоту через нас сбывать.       — Исключено! — рявкнул Белов и полез в список контактов на телефоне. Армейский друг в отличие от Кати и идиоток из регистратуры ответил сразу же. — Здорово, Фарик.       — Чили брат, — сурово отозвался Джураев. Обычно он произносил эту фразу с другой эмоцией, какой-то трепетной и даже ласковой. Ведь у него на Родине так обращаются к самым близким и любимым людям. — Я в Москве. Послушай…       — От нас «привет» передай, — подсказывал Космос. Фил закивал.       Но Саша просьбу как будто не слышал. Нахмурился, напрягся, заиграл желваками. Видимо, Фархад зашёл сразу же с козырей.       — Погоди-погоди, — прервал Белов речь старого друга. — Давай не по телефону. Встретимся, тогда и перетрем.       — Хорошо, Сафед.              — Пчёла с тобой?       — Здорово, бригадир! — послышался голос Вити. — Как добрался? Жив-здоров?       — Уф, не дай Бог, тебе так же, родной, — Саша, поморщив лоб из-за мигрени, откинулся на спинку кресла. — Всё, отбой. Отвечаешь за Фару головой.       Бригадир завершил вызов и прислонил телефон к губам, впав в задумчивость. Смотря невидящим взглядом на дорогу, он обратился к Скиппи:       — Володь, заезжаем в офис, берем Фарика и в роддом. Все равно по пути, правильно?       Немногословный Скипкин закивал. Но как только «Мерседес» промчал мимо дорожного знака «Москва», не пойми откуда взявшийся гаишник махнул жезлом.       — Да вашу мамашу! — взбеленился Белов, готовый бросить к ногам взяточника все сбережения, лишь бы не терять время. — Лавэ тебе надо, да? Лавэ?! — закричал он, опуская стекло.       Пока Фил связывался по рации с пацанами из сопровождающих машин, Космос пытался утихомирить Сашу:       — Сань, не психуй. Вон, смотри, из-за чего кипиш.       Колонна военной техники и грузные бронетранспортеры катились по трассе. По трассе, где едут обычные, гражданские люди! Вполне себе мирные и ни на что не претендующие.       — Всем прижаться к обочине! — вопил в рупор один из гаишников. — К обочине, я сказал! Пропустить колонну!       — Вот я и на Родине, — обомлел Белов. Не думал он, что придется ещё раз воочию увидеть танки да пушки. Насмотрелся сполна на такие машины за два с лишним года.       — Так и живём, братишка.       — А что ты, Сань, хотел? Мы ж теперь свободная страна, — Космос покосился на Фила почти укоризненно: — Вот тебе и демократия.

***

      До офиса добрались невредимыми. Цветной стоял на месте, тоже почти невредимый, правда, к будничным звукам, наполняющим столицу жизнью, добавились выстрелы и гул танков. Тем не менее бригадир-горемыка повеселел — удалось дозвониться до регистратуры и услышать заветное «рожает!». Да и Космос, чёртов балагур, загрустить не давал — затеял турнир по стрельбе дротиками.       — Валер, — прохрипела рация голосом, похожим на Карельского. — Подойди, пожалуйста.       — Иду.       Фил, покрытый с головы до пят дротиками, поковылял в коридор под дружный гогот друзей. На ходу избавляясь от розово-жёлтых стрел (негоже ведь предстать перед пацанами клоуном, сбежавшим с детского утренника), парень спускался по лестнице. Зазвонил звонкой трелью сотовый. Что-то из Бетховена, как утверждала одна всем знакомая выпускница консерватории.       — Привет, милая.       — Где вас черти носят?! — зафырчала в трубку разъяренная Фурия-Гарпия-Бестия. А на фоне криком, вот уж действительно, первородным орала, по всей вероятности, та самая выпускница.       — Там что, мамонта режут?       — Не смешно ни разу!       Бедняжка Белова, завывала от адской боли. Обессиленный, сорванный её голос осип, и крики звучали, как нечто потустороннее, совсем нечеловеческое.       — Божечки, я рожать ни за какие коврижки не пойду, — зашептала Томка, сердечко которой клокотало в груди от сочувствия и страха за подругу.       — Будешь, как миленькая. Раз в год минимум, — Валера слышал, как стучат каблучки — жена имела привычку ходить туда-сюда, когда нервничала. — Томка, сядь уже. Не кипишуй.       — Да, я нервничаю! Ведь родить на свет маленького человека далеко не плёвое дело! Ой, да что с вас, мужланов, взять? — цокнула сердито девушка, однако совету супруга всё-таки последовала. И совсем скоро заговорила жалостливым шепотком: — Приезжай скорее. Я устала быть стражником.       — Стражником чего?       Фил не видел, но Тамара в этот момент обдала Елизавету Андреевну, что отчитывала маму Саши на чём свет стоит, самым испепеляющим взглядом, каким могла:       — Стражником Олькиного спокойствия.       — Потерпи чуть-чуть. Пчёла приедет, и мы сразу к вам.       — Вечно из-за Ибрагима одни проблемы!       — Не ворчи.       Оля закричала так, словно её разрывали на части. Впрочем, так оно и было. Практически. Но как бы девушка ни старалась тужиться, схватки протекали безуспешно.       — Пресвятые котики… — Томка, кажется, совсем оторопела. И уже в следующую секунду заговорила Фурия, дикая, но симпатичная: — Больше никакого супружеского долга! Вот что потом бывает, Филатов. Вот что!       Поворчала и отключилась — вполне себе в духе Тамары. Валера, посмеиваясь, отцепил от пиджака последний дротик и завернул в «кабинет» Карельского. Помещение, заваленное коробками из-под оргтехники, больше походило на чулан или кладовку. Лишь только пятнадцать мини-экранчиков, передающих видео с уличных камер, выдавали истинное назначение отведенной для Макса комнатушки.       — Глянь, — ткнул он в монитор, располагающийся аккурат по центру.       Два парня лет восемнадцати метались перед дверьми «Курс-Инвеста». Глаза испуганные, одежда то ли в крови, то в грязи. Они били кулаками по двери, и рты их открывались с явным «помогите».       — Впусти их, — не задумываясь, выдал Фил. Вспомнилось ему, как они, четверка таких же молодых и безбашенных, колобродили по всей Москве на руках с раненным Сашкой. — Белому набери. Пусть спустится.       Карельский взялся за стационарный телефон, Валера же пошёл навстречу беглецам.       — Стоять, — так он поприветствовал мальчишек, ворвавшихся в офис. Да уж, камеры видеонаблюдения не смогли передать весь ужас, что таился в их глазах.              — Кто, откуда? — выплыл Саша в сопровождении Космоса. Макс держался рядом, обнажив пистолет.       — Ребят, времени нет, — заговорил один из визитёров, готовый хоть на колени упасть перед людьми в строгих костюмах. — Нас ОМОН ищет.       — Белый, не вздумай, — Космос всегда осторожничал. Но сейчас он прямо-таки заклинал Сашу от принятия скорых, опрометчивых решений.       — Впустите, пожалуйста!       — Пожалуйста!       А на улице выстрелы. И от каждого выстрела пацанята вздрагивали, словно от взрыва гранаты.       — Пожалуйста! Или нам конец!       — Фил, пропусти их, — озвучил Саша вердикт. Космос аж застонал от досады.       Мальчишки, пробегая по лестнице мимо спасителей, благодарили их, как рабы расщедрившихся господ.       — Дети совсем, — посмотрел им вслед Валера.       — Угу, подземелья, — недовольный Холмогоров, мнение которого не опять, а снова было проигнорировано, зашагал восвояси, запустив руки в брюки.       — Макс! — звал из «кабинета» Башка. — Макс, домофон не фурычит. Будь другом, подойди?       Карельский, местная палочка-выручалочка, приходил на помощь всякому, кто в ней остро нуждался. Возвратив пистолет в кобуру, он отправился решать вопрос с расшалившейся техникой. Фил решил проконтролировать. Дескать, построить из себя начальника в кои-то веки.       — Рус, ну что ты маешься? — смотрел он притворно строго на Башку, который пытался совладать с неподатливыми приборами. — Сделай уже что-нибудь полезное для конторы.              Но не мог Валера долго строить из себя сурового командора — раскололся почти сразу. Так ещё и на мониторе увидел морду Пчёлкина, сиротливо переминающегося с ноги на ногу под дверью, отчего захохотал от души.       — Впусти плюща, не то обидится, — щёлкнул он ногтем по чёрно-белому носу Вити и пошёл в холл встречать друзей.       Не успел Валера увидеть, как резко сменилась картинка на мониторе. Люди в масках заломали Вите руки, скрутили и швырнули его на асфальт, точно преступника, ограбившего «Лувр». Фарик, прибывший полтора часа назад в страну с добрыми помыслами, ещё и по почкам получил ввиду ксенофобских причин.       Фил достал из кармана телефон. Захотелось услышать Томкин голос. Вдруг Мымра и ей мозги взялась компостировать? Да и раз Пчёла с Фариком до офиса добрались, значит, всей командой сейчас выезжать будут.       Повернув на лестницу, Валера ожидал узреть привычный вид — ряд комнатных растений, которые с любовью и трепетом взращивала Люда. Однако встречали его не только фикусы да замиокулькасы.       — Белый, у нас гости! — прокричал он, предупреждая друзей, и тут же на него накинулись трое омоновцев, вооруженных автоматами. Сотовый полетел по ступенькам, оказался под сапожищем одного из ублюдков, незаконно ворвавшихся в офис. Экран помигал бледно-зелёным цветом, борясь за жизнь, и, в конце концов, погас.       — Все на пол! Мордой в пол! — орали подонки в масках, хватая визжащих сотрудниц и запаниковавших от неожиданности мужчин. — Лежать, мрази! Лежать!       — Это какая-то ошибка, ей Богу, — попытался оправдаться безобидный Вася Васильевич, за что получил не очень-то вежливую тычку и повалился на ковёр.       — Вы не имеете пра… — Лазарев, белый воротничок и гений юридических наук, получил автоматом поддых и, закашлявшись, рухнул на колени.       Космос, по счастливой случайности проходивший мимо рабочего стола Люды, затеял бой с подонком, что посмел грубо схватить секретаршу. Прямо как и он когда-то, явившись впервые в «Курс-Инвест». Уже через секунду Холмогоров, облепленный омоновцами, пал на ковёр, шипя от боли:       — Руку! Руку сломаете, суки!       Белов добровольно вышел из кабинета, но мудрый поступок нападавшие не оценили — повалили на пол, как самого страшного нечестивца. За беспрестанным матом и ором омоновцев Валера лишь обрывками слышал разговор Саши с командиром. Похоже, ряженые явились по душу тех пацанят, мятежников, и настроены были отнюдь не на победу народа.       Бухгалтерши, растянувшиеся на полу, плакали навзрыд; молоденькая помощница Лазарева захлебывалась в рыданиях, всхлипывая что-то про эпилепсию. Но подонкам в пятнистой форме было совершенно плевать. С запугиванием и шоу-программой они справлялись на ура и жутко гордились произведённым эффектом.       — Женщин не трогайте! — прикрикнул Фил, но вместо ответа ему в затылок уперлось дуло автомата.       — Руки на голову, мразь!       Карельский, успевший выписать одному из нападающих ответный удар с кулака, уже с разбитым носом рухнул рядом с Валерой.       — Починил на свою голову, — Макс сплюнул кровь на ковёр и незамедлительно получил сапогом по печени.       — Разговорчики!       «Только бы в сейф не полезли», — размышлял Валера, впервые прося Господа о помиловании. Весь в сейфе, помимо чёрного нала и пачек гриня, располагался целый мешок разномастного оружия. Но сегодня Бог, кажется, не внимал просьбам тех, кто живёт в Москве.       — Пакуйте их, ребята, — зажужжало по омоновской рации, и на запястьях Фила щёлкнули ледяные наручники.

***

      Когда из родильного зала раздался долгожданный детский плач, и Тома, и Татьяна Николаевна, и даже Елизавета Андреевна соскочили с кресел. Белова-старшая сразу же расплакалась, а старшая Сурикова, извечно строгая и грозная, внезапно превратилась в милейшую, сентиментальную старушку. Женщины полезли обниматься, осыпая друг дружку поздравлениями, а Томкины брови отправились в путешествие на лоб. Подумав, что и она однажды станет совершенно чокнутой в силу возраста и менопаузы, Филатова рванула под дверь родильного отделения, надеясь хотя бы одним глазком увидеть Олю и Ванечку, когда выйдет акушерка или Катя.       «Саша! Саше надо сообщить!» — подумалось тут же, но в дурацкой женской сумке никогда и ничего невозможно найти.       Подцепив наконец сотовый, девушка позвонила Валере — недоступен. Сашка молчит. Космос не отвечает. Квасят, что ли? Ох, неужели придется звонить и пчелиному исчадию ада?.. Снова гудки. Это шутка такая?!       — Они там совсем охренели, что ли? — от возмущения Тамара аж вслух заворчала, поочередно набирая каждому соучастнику страшного преступления.       Тем временем Катя, отодвинув с лица маску, вышла в коридор и плотно закрыла за собой двери родильного отделения. Что уж говорить о зале, где всё должно сохранять идеальнейшую стерильность. План подглядеть провалился.       Томка и рот не успела раскрыть, как её оттеснили скооперившиеся Белова и Сурикова:       — Как Олюшка? Как малыш? Здоровенький? — задавали они наперебой вопросы.       — Девоньки мои, всё в полном ажуре! Три двести, сорок восемь сэмэ! Маленький да удаленький. Весь в папашу, — хохотнула веселушка Катя, протирая вспотевший лоб.       — Боженька, спасибо тебе, — Татьяна Николаевна перекрестилась и поцеловала трепетно иконку, что сжимала в руке всё это время.       — А Олюшка? Как моя Олюшка? — промокала уголки глаз Елизавета Андреевна. Тома ошалела окончательно — Мымра эмоции проявляет! Вот это номер.       — Всё в порядке с вашей Олюшкой, отдыхает. Боец, такую работу важнецкую проделала! — Катю и дальше бы мучали с расспросами, но она была не из робкого десятка: — Милые дамы! У меня дел невпроворот, извиняйте. Обещаю держать вас в курсе событий, а пока что брысь с дороги. А вот ты, голубушка, мне пригодишься, — избавившись от собственной сестры и сварливой старушки, Катерина, приобняв Тамару за плечи, отошла с ней в сторону: — Где удальцы?       — Пропали со всех радаров.       Сотворив лицо совершенно безэмоциональное, оттого до жути пугающее, Катя выдала мрачное:       — Я убью тебя, лодочник, — такую малоприятную кару она готовила для племянника. — Приплыли.       Тома старалась не поддаваться на уловки дурных мыслей. Забаррикадировав разум от страхов и тревог, она верила в любые совпадения. Даже в то, что у всей четверки разом разрядились телефоны. И плевать, что у каждого их по две штуки — рабочий и личный. Ничего плохого не могло случиться. Просто не могло.       — Слухай мою команду, — заговорчески зашептала Катя, вглядываясь в распахнутые, как у ребёнка, глаза Филатовой. — Дуй в магазин и накупи вкусняшек: яблочек там, виноградика…       — А шоколад ей можно?       — Какой ещё шоколад? — Белова-средняя шутя постучала кулачком по лбу Тамары.       — Молочный, — опустила девушка глаза виновато. — Олька страсть как любит.       — У-у-у, кулёма! Хочешь, чтобы наш Ванька в огурчик превратился? Да тебя старушенция живьём сожрёт!       Меньше всего на свете Томка хотела причинить вред тому, кого заранее успела полюбить безусловной, абсолютной любовью. Кого все так полюбили. Крохе, при упоминании которого даже сам Пчёлкин улыбался вполне себе искренне и по-доброму. Только в глазах его была какая-то особенная боль. И сожаление.       — Всё, хватит болтать без умолку, — отругала Катерина девушку, вымолвившую за всё это время два или три предложения. — Чеши за добычей. И попытайся дозвониться до Валерки или Космоса. А я своему гадёнышу буду трубки обрывать. Ох, был бы жив Николай, он бы дал ему просраться!       Шутки шутками, а всеобщее молчание пугало. Разбились, подорвались, перестреляли — да что угодно могло произойти. Чуть ли не пощёчину себе выписав, Тамара решила всецело сосредоточиться на партийном задании. Ведь паника — удел слабаков. Кажется, так говаривал Громов. Громов… Разрази тебя гром, чёртов Громов!

***

      Ссоре шёл третий день, а Димка так и не позвонил. Да, они спорили на ежедневной основе, порой ругались так, что летели клочья, но он всегда делал шаг навстречу. Это его «Мир?», сказанное едва слышно, глаза, опущенные в пол, поза не совсем уверенная… Громов не умел и не любил извиняться, однако вновь и вновь наступал себе на горло ради подруги. Но не в этот раз.       Шёл пятый день. В академии Димка не появлялся. Воскобецкий ликовал, вырисовывая очередное «отсутствует», Северов чуть ли не праздновал, предвосхищая торжественное отчисление нелюбимого студента. Место по правую руку от Томы пустовало, как и брешь в её душе.       Ну зачем, зачем она наговорила Диме столько гадостей? Открыла свой поганый рот и понесла, как цыганка у метро, дикую дичь человеку, который не заслуживает такого к себе отношения. Да, обстановка в стране ужасная. На ум постоянно приходят воспоминания двухгодовалой давности, наслаиваются, превращаются в дежавю, а оно в паранойю… Переворот, ассоциирующийся, как бы цинично это ни звучало, не с абстрактными смертями, а с вполне реальной, со смертью Влада, не повод танком проезжать по душе близкого тебе человека. Лучшего друга. Единственного друга.       На парте магическим образом появилась конфета «Мишка на севере». Тамара повернула голову направо — Тимофей, не рискнувший занять место Громова из неких моральных принципов, дёрнул уголком рта в попытке состряпать улыбку. Огорченно как-то, с неким пониманием и сочувствием.       Еськин, преподаватель политологии, распинался у кафедры, дискутируя со студентами на злободневную тему — о революции. Николай Евгеньевич, несмотря на добродушный нрав и преклонный возраст (а, может, и благодаря этому), не боялся затрагивать на занятиях темы неудобные. Общепринятые догмы, цензура, замалчивание — всё это претило его свободолюбивым взглядам. Он старался вложить в головы почти-юристов, что следует жить лишь собственным умом, вне шаблонов и навязанных мнений.       Стук, скрипнула дверь.       — Можно? — на пороге показался Громов. Студенты зашушукались. А у Томки чуть сердце из груди не выпрыгнуло.       — Поздно. Ты отсутствуешь, — фыркнул пакостник Воскобецкий, но Дима, надо признать, и ухом в сторону провокатора не повёл.       — Глупости какие! — Еськин искренне радовался возвращению гуляки. — Дмитрий Игоревич, старина, заходи, конечно! Где пропадал-то?       — Болел.       — Бухал имеется в виду? — Стас прямо-таки напрашивался на неприятности. Шут гороховый.       Димка, хмурый и унылый, как никогда, не обращал на задиру никакого внимания. Когда он поравнялся с Томой, сердечко её застучало прямо в горле. Потупив взгляд, мол, пф, я даже и не заметила, что тебя всё это время не было рядом, она старательно строила из себя лицо незаинтересованное. Зря старалась — Громов уселся на последнюю парту соседнего ряда. На своё старое место.       — Интересненько, — ухмылялся гадливо Воскобецкий, переводя взгляд с Громова на Томку, втянувшую шею в плечи.       — Кхм-кхм! — Еськин, впрочем, как и остальные, всё прекрасно понял, и ему страстно захотелось хоть как-то помочь ребятам, попавшим в неловкое положение. Посему он попытался приковать интерес юных юристов обратно к себе: — Краснов, Петренко! А вы что по поводу Русской революции скажете, мои орлы?       — Ленин — красавчик!       — Солидарен, коллега.       Несмотря на дружный гогот одногруппников, Тамара сидела, как в воду опущенная. В носу защекотало. Да и конспект в тетради будто бы поплыл. Просто ресничка, наверное, в глаз попала.       Громов, не менее старательно пытающийся не смотреть в сторону треклятой Ланской, достал тетрадь, ручку, и, придерживая голову кулаком, принялся рисовать на полях каракули. Разумеется, он не смотрел. Да только Томка то и дело чувствовала спинным мозгом прикованный к себе взгляд.       Меньшиков долго наблюдал за театром двух бездарных актёров. Парнишка помотал головой, не желая мириться с жестокой реальностью, и, набравшись моральных сил, волевым движением, точно судья вдаривший церемониальным молоточком, схватил рюкзак и тетрадь Громова и положил на стул за партой Тамары.       — Э! — запротестовал Димка, оставшийся сиротливо с одной единственной ручкой.       — Заранее прошу меня извинить, но если вы, два упёртых барана…       — Э! — громче запротестовал Димка.       — Я заранее извинился! — и Тимофей затряс указательным пальцем: — Раз уж вы не можете сами договориться, кто-то должен вас подтолкнуть к примирению.       — Ребята, открываем тетради! — Еськин, старый плут, решил подыграть Меньшикову. — У кого не будет конспекта, к защите не допущу.       Гордый, но нищий Громов развалился, бунтуя против системы, на стуле. Ни на сантиметр он не собирался двигаться, такими жалкими манипуляциями его не проймешь. Тимофей уже расстроиться даже успел, потерпев полный крах в примирительном манёвре, однако случилось невообразимое — Тома, захватив свои и вещи Громова, подошла к парте Димы.       — Двигайся! — отпихнула она его по-свойски, и парень скорее даже по привычке послушался, освободив подруге левый стул.       Тамара положила перед ним тетрадь, открыла свою и, как ни в чем не бывало, обратилась к Еськину:       — Мы готовы, Николай Евгеньевич. Диктуйте.       К счастью Димки, Ланская не видела, как ухмыльнулся невольно её непутевый напарник. Вроде, не видела, ведь он эту улыбку попытался спрятать за фальшивым кашлем и кулаком.       — Валерий Григорьевич Гитин считал, — продолжал лекцию Еськин, политолог, склонный романтизировать любое историческое событие и описывать его крайне литературным слогом, — если далеко не всякий бандит является революционером, то определенно всякий революционер — бандит и террорист.       Воскобецкий не мог упустить такой шанс. Повернулся, заглядывая на последнюю парту, и посмотрел многозначительно на Тамару. А она глаза не отвела. Даже не моргала, лицезрея его противную, ухмыляющуюся физиономию.       — Стасик, пишем-пишем, глазки никому не строим, — ласково призывал к дисциплине педагог. — А вот Бертольт Брехт считал, что перевороты совершаются исключительно в тупиках. Как думаете, ребята, мы с вами сейчас живём в тупике или на пороге нового времени? Тимош, ты как считаешь?       Пока Меньшиков впал в десятиминутное рассуждение, называя революцию «локомотивом истории», Томка чертила что-то бессознательное на полях тетради. Страшно было даже на мгновение посмотреть направо, даже одним глазком. А вдруг там опять стена? Вдруг Димка не хочет её больше видеть и не заговорит с ней никогда? И ведь правым окажется. Поделом ей.       «Взрослость — это не кольцо на пальце. Быть взрослым — значит, знать, чего хочешь. А ты жуткий ребёнок, Ланская…»       Стоп! Так не может дальше продолжаться. Пора выбираться из панциря, пора учиться решать конфликты. А не закапывать голову в песок, как трусливый страус.       — Николай Евгеньевич, а Вы как думаете?       — А я, Юленька, согласен с утверждением Джима Моррисона, — улыбнулся лукаво Еськин, приспустив круглые очки. — Он утверждал, что никакая масштабная революция невозможна без персональной революции, — педагог разгуливал по привычке меж рядов, — без революции на уровне личности. Она должна сначала случиться внутри. И я с ним полностью согласен.       Баста! Стержень заходил по тетрадному листу. Пусть посмеётся, пусть посчитает её глупой дурой, плевать.       Пульс зашкаливал, будто Томка со скалы вот-вот спрыгнет. А что, ведь в какой-то степени делать шаг навстречу страхам — это вполне себе прыжок в никуда. Проклятье! Как вопросительный знак-то рисуется? Что за напасть?..       Громов легонько толкнул соседку по парте локтём и пододвинул к ней тетрадь.       «Мир?» — значилось корявым почерком на полях.       От облегчения улыбка сама нарисовалась на девичьем личике, неподвластная противоборству. Перехватив его взгляд, снова тёплый и добрый, а не леденящий душу, как было тогда, в квартире, она пододвинула свою тетрадь к напарнику, где «Мир.» не нуждалось в вопросительном знаке, а заканчивалось жизнеутверждающей точкой.

***

      Учредители «Курс-Инвеста» и гость из солнечного Душанбе развалились, сбросив ботинки, на нарах. Галстуки, ремни, шнурки — всё забрали. Что уж говорить о часах, запонках и золотых цепях. Космос чуть ли не с боем нательный крестик отбил, которым его мама крестила. На золотой ему было всё равно, но вот мамкин он ни одному конвоиру не доверит.       — Командир, ну дай жене позвонить, — Валера вёл переговоры с легавым через решётку. — Будь человеком. Сам с кольцом, всё понимать должен.       — Сядь на место, — прорычал конвоир сквозь зубы.       — Ну я тебя прошу, по-братски. У друга вообще жена рожает. Даже не знает пацан, всё ли в порядке.       — На место, сказал! — рявкнул мент и вдарил со всей дури дубинкой по железным прутьям.       Пчёла и Космос повскакивали с мест.       — Да ты знаешь, кто я? — кинулся на решётку Витя, как взбеленившийся пёс, угодивший в клетку. Скандалить и «качать права» он обожал. — Что молчишь, мразь ментовская?       — Пчёл, хорош.       — Ты здесь последний день работаешь, понял? — подключился Холмогоров. — Мой отец один звонок сделает, и ты полетишь отсюда, как фанера над Парижем.       За друга ребята вступились, честь отстояли, правда, добились лишь того, что захлопнулась ещё и металлическая дверь, и дышать стало совсем нечем. Сокамерники недовольно загудели. Под неодобрительное улюлюканье Фил, Космос и Пчёла возвращались на место.       Сегодня тюрьмы в Москве были переполнены, а камеры забиты подчистую. Похоже, людей хватали не выборочно, а просто поголовно. Вот и здесь, в Бутырских хоромах, крохотную каталажку заполонило человек пятьдесят. К слову, арестанты собрались совершенно разношерстные: пенсионеры, студенты, интеллигенты, работяги. И даже бандюки.       — Сань, в рыжем пиджаке кента видишь? — заговорил притихшим голосом Пчёлкин. Он, кажется, знал всё о каждом жителе столицы. И видимо, о троице блатного вида, устроившейся на нарах в углу, тоже. — Кос?       — Морда знакомая. Из братвы, что ли?       — Да ну. Так, около плавающие, — Фил бросил оценивающий взгляд в сторону трёх подозрительных мужиков. Тот, в пиджаке, имел вид особенно паршивый: беглая ухмылочка на блестящей роже, залысина, жиденькие волосёнки по бокам; мелкие, крысиные глазки шарились по Космосу и Вите, но, перехватывая взгляд, трусливо метались по камере. Дружки этого кретина выглядели чуть брутальнее, но не менее отвратно. — Может, из люберецких?       — Точно, — осенило Сашку. — Мухин родственник. Но он же мент. В чём тогда дело?       — Ага, мент! — подавился сигаретным дымом Пчёлкин. — У него частное охранное агентство. Справа Бек сидит, серьёзный дядька. Второго пару раз в «Метле» видел, но кто он и чем дышит, не в курсах.       Валере вспышкой кадров вспомнились обстоятельства, при которых он познакомился с Салагой. Влад тогда числился в «стае» Бека — выполнял грязную работу. Кто бы мог подумать, что мальчонка, смотревший на Фила, как наживка на акулу, через какое-то время станет ему близким другом.       — Что пригорюнились? — хохотнул неунывающий Витя и хлопнул особенно напряженного Фарика по плечу. — Хотите анекдот расскажу?       И понеслась. Травили байки, рассказывали армейские истории, вспоминали курьёзные случаи из юношества, где главным действующим лицом, в основном, был Космос и его природный магнетизм неприятностей. Так и ночь наступила, и звёзды зажглись, а бригадиры даже не заметили. Так и хохотали бы до утра, не сделай седовласый дядька им замечание.       — Отец, прости. Возраст мы уважаем, — успокоил мужчину Белов и шикнул на раздухарившихся опричников: — Всё, отбой в погранвойсках.       — «Пиздец», — сказал отец, и дети ложки побросали, — Космос с Фариком продолжали хихикать, как школьники с последней парты, но под грозным взором бригадира всё же утихомирились.       Витя полез спать наверх, как свободолюбивый горный орёл. Космос, накрывшись пиджаком, очень скоро захрапел, растянувшись поперёк коек. А Филу не спалось. Как и армейским товарищам.       — Что, Сафед, клюв повесил? — шептал Джураев, перебирая чётки.       — Жена рожает, а я на нарах. Вот же попадос.       Фархад опечалился. Легкомысленное настроение как рукой сняло, и парень просипел горько-горько:       — Сань, я так попал. Боюсь, и тебе будет плохо.       — Давай не здесь? Суть я уловил, но разговор явно не для этих стен.       — Что ты уловил, глупый? Ты даже не представляешь, насколько всё серьёзно.       — Птица говорун отличается умом и сообразительностью, — подмигнул Сашка, пытаясь отогнать от друга нахлынувшее вмиг отчаяние.       — Эх, Белый-Белый, — вздохнул тяжко Фарик, укладываясь на бок. — Раз косяк, два косяк…       Фархад улыбнулся с некой надеждой, ведь Белов и вправду ни при каких обстоятельствах не унывал. Даже будучи укуренным на плацу перед генералом.

***

      Спать пришлось в условиях жуткой вони, духоты и полной антисанитарии. Филу подобные декорации были, конечно, не в новинку. Хоть и привык он уже к сытой жизни и уютной квартире, когда-то интерьеры его окружали крайне безрадостные. В детском доме в спальни частенько заглядывали непрошенные гости. Как-то раз Валера проснулся из-за крысиного писка прямо над ухом. Всё Борька Ордынцев виноват — таскал, дурачок, с кухни корки и складировал под подушкой.       Фил заснул лишь под утро. Уже светало, судя по лучам солнца, проникающим в тюремную коморку из тоненькой щелочки. Космос спал без задних лап. Пчёла похрапывал, разваливших наверху. Фарик мычал нечто неразборчивое, будто даже во сне пытался донести до сородичей, что Белый наркотиками торговать не станет. Ну а сам Саша не спал всю ночь: лежал, уставившись затуманенным взглядом в стену, и думал об Оле и малыше. Уже родился, наверное, а папаша в тюрьме зазря чалится.       — Подъём! — завопил вертухай и постучал дубинкой по железным решеткам.       Арестанты, сонные и изрядно потрепанные, оторвали головы от матрацев.       — А? Что? — подскочил взъерошенный Космос, будто сигнал воздушной тревоги услышал.       — Ба! — хохотнул Сашка. — Чудище первее всех проснулся. Вот уж диво дивное.       — Чё разорались? — показалась лохматая, напоминающая гнездо кукушки, голова Пчёлкина. — Ни свет ни заря, мать вашу.       — Братья, что за кипиш? — раззевался Фил, закутываясь в собственный пиджак, как в мягкое одеяло.       Фархад вместо приветствия затянул что-то заунывное на родном таджикском.       К решётке подошел толстопузый легавый и объявил со всей строгостью:       — На выход.       Породнившиеся за ночь арестанты загалдели, кинулись обниматься друг с другом, на что человек в майорских погонах загорланил:       — Соблюдать порядок! Выходим по одному, или ещё на пятнадцать суток сядете.       Коридоры, выкрашенные в мрачный цвет, ассоциировались с бункерными. Бетон, кирпич, металл, прогнившее дерево… так вот она какая — легенда советских тюрем. Легенда, ставшая местом заключения Маяковского, ракетостроителя Королёва и даже племянника Адольфа Гитлера.       — Братья, я не понял! — рассерчал Фил, которого чуть ли не пинком под зад вытолкнул на улицу долговязый мент. — Метут без предъявы, гонят ни свет ни заря. Что за беспредел?!       В сердцах Валера хлобыстнул дверью, отчего вороньё, собравшееся на корявых ветках, вспорхнуло ввысь.       — Да тихо ты, буйвол.       Кроме Космоса, друга никто не слушал. Помимо вещей и галстуков, парням вернули телефоны. Витя, отойдя чуть подальше, успокаивал ласково мать, рыдающую ему в трубку. Саша тоже судорожно жал кнопки на сотовом и на ворчание старины Фила не реагировал.       — Аллё! — заткнув одно ухо пальцем, пытался он расслышать абонента с того конца провода. — Аллё, Катя? Да не ори ты!       Парни шли следом за бригадиром, шагающим уверенно к воротам. Карельский и Скиппи, верные секунданты, в сопровождении рядовых пацанов вылезли из припаркованных «Бмв». Заждались руководство, решившее заночевать в экстремальных условиях.       — Здорово, братва! — крикнул Фил, вскинув руки, и заодно потянулся с приятным хрустом. Сон на нарах — такое себе удовольствие. Отвык Валерка от дискомфорта и неудобств.       — Да уж, ребята, — протянул Фархад, задрав голову вверх. Башни «Бутырки», касающиеся ярко-голубого неба, впечатляли. — Это вам не гауптвахта.       Белов замер на первой ступеньке. Космос аж в спину ему врезался.       — Ты чего, бригадир? — вытаращил он заспанные глаза.       Сашка, продолжая молчать и выглядеть, как отрешённый, убрал сотовый в карман плаща. Все действия механические, автоматизированные. Полностью лишённые чувств и сознания.       — Братишка?       — У меня сын родился, — заглянул Белов в глаза Валере. И заорал, как сумасшедший, потрясывая кулаками.       Парни ликование подхватили тут же — загорлопанили во всю глотку, навалившись на новоиспеченного папашу. Фил с Пчёлой подхватили счастливца на руки и понеслись, как с Александром Македонским, завоевавшим пол-мира, вниз по лестнице. Космос бежал следом и орал громче всех. Фарик, успевающий и кричать, и молиться своим Богам, прыгал по ступенькам, словно пятилетний сорванец.       Пацаны, встав в круг, чествовали молодого отца. Подбрасывая бригадира в воздух, они выкрикивали наперебой поздравления, желали счастья и здоровья наследнику, Ивану Александровичу Белову!       — Сань, а Сань? — Космосу не терпелось сказать нечто важное. Только Саша коснулся подошвой асфальта, Холмогоров налетел на него, схватив за плечи: — Помнишь, что я тебе говорил? В семье самурая дочка — ужас…       — А сын?       — Подарок!       — Одно западло — в понедельник родился, — гоготнул Белый, набирая очередной номер.       — Ты на понедельник не гони, Сафед, — Фархад в шутку пригрозил армейскому другу кулаком. — Понедельник — прекрасный день. Так мой город называется.       — На правах крёстного требую сегодня же взять бойца на руки, — Фил, преисполненный счастья, полез обниматься. А Сашка только и рад был — заорал опять, как полоумный. — Выращу из Ваньки второго Мухаммеда Али. Порвёт любого Тайсона!       — Эй! — в шутку оскорбился Славка, крайне мускулистый рядовой армии Александра Белова, получивший прозвище в честь забугорного боксёра.       — Своего будешь к дракам приучать. А мой учёным станет, — размечтался бригадир. — Ладно, по коням! — скомандовал он, и ребята распределились по машинам. Витя и Фархад нырнули к Карельскому, Фил, Саша и Космос сели в «Бмв» к Скиппи.       Отъехать успели всего метров на двести, и вдруг, как чёрт из табакерки, с тротуара на дорогу выскочил омоновец с автоматом наперевес.       — Когда это кончится? — скорее риторически выдохнул Космос, предвкушая новые приключения.       — Что ты машешь мне, ёханный бабай? Что ты машешь, дебилоид?! — зубоскалил Белов с наглецом в маске. — Я к сыну еду, понял? И всё равно проеду! Володь, давай в арку.       «Бмв» метнулось в двор, но и там засада: шесть или семь омоновцев окружили бригадирский кортеж со всех сторон и щёлкнули недвусмысленно затворами.       — Да он же стрельнет! — тянулся с заднего сиденья перепуганный Космос. — Сань, стрельнет, говорю! Ему ж делать нефиг.       — Что ты мне орёшь? — опустив стекло, Белов продолжал перегавкиваться с ряжеными. — Не поверну я, понял?!       Пока Саша, раскрасневшийся от злости, напрашивался на неприятности, Фил постучал по сиденью Скипкина:       — Володь, сдавай назад.       «Бмвшки» отступали. Омоновец, самый борзый который, махнул рукой, и в арку въехал огромный «Урал-4320», грузовой автомобиль. Тащился он медленно, как улитка, посему рассмотреть перевозимое, спрятанное кое-как за брезентом, не составило труда.       — Пацаны!.. Нихера себе!.. — нетипично для себя изумился Валера. Всегда флегматичный и порой даже безэмоциональный, он потерял дар речи.       Кузов «Урала» был забит трупами. Накрытые мешковиной, они лежали друг на друге, и, как маятник на жутких часах, раскачивалась свесившаяся окровавленная рука.       — Санька…       — Это чё такое, Белый? — Фил, впрочем, как и Космос, провожал безотрывным взглядом выезжающий на трассу грузовик. — Чё такое?!       — Это те, кому не повезло сегодня ночью, — подытожил Саша, исподлобья наблюдая за транспортировкой груза-200. — Не дай Бог!..       В Кровавый октябрь погибла уйма людей, по неофициальным данным около полутора тысяч. Бойня за «Останкино», штурм Белого дома… Снайперы палили по толпе, не разбирая протестанты это или журналисты. Или гражданские, пытающиеся вытащить раненых.       Обезображенные трупы были вывезены за город. Часть из них сожгли, остальные засыпаны под землёй лесного массива. Место захоронения, негласно ставшее братской могилой, разровняли бульдозером. Так обошлись с гражданами Великой державы. С гражданами, которые до последнего боролись за свободу своей страны.