Великие должны быть вместе

Вокруг была кромешная темнота, среди которой едва можно было различить неуловимые очертания, что норовили слиться со мраком сразу же, как оказывались пойманными расфокусированным взглядом только-только разлипшихся глаз. Вязкую тишину грубо полосовали нагнетающий звон тяжёлых цепей и звучные удары капель с потолка о каменный пол. Холод, он поднимался снизу и пронизывал кости, словно впитывался и они начинали болеть ещё сильнее. Ледяной страх своей ржавой толстой иглой сшивал внутренности в одно целое, такое отвратительное и скользкое, давящее на лёгкие и отзывающееся позывами тошноты. Если бы этому склизкому кому, состоящему из методично сокращающегося сердца, стук которого яро пульсировал на венах и висках, кишок и желудка, нужно было дать название, то Ару назвал бы его в честь своего бывшего зелёного короля. Недавно проснувшийся парень лежал на какой-то тряпке у бетонной стены. В левом плече была сильная боль, такая, что застилала собою весь разум и иногда заставляла на время забыть о холоде и сухости во рту, она красной пеленой сверкала перед глазами каждый раз, когда рука шевелилась. Хотелось есть, а ещё больше — пить, однако, из доступных жидкостей были лишь выступившие на глазах от муки жгучие слезы. По телу судорогами расходилось каждое движение, сами ссадины и ушибы ныли, а своего обладателя заставляли шипеть подобно змее. На шее что-то было, нечто тяжелое, твердое и леденящее как тело так и нутро. Это был железный и немного удушающий ошейник, к которому была припаяна прочная цепь, она, судя по звукам, была прикована к стене. Ару боялся. Он уже несколько раз проклял себя за то, что наивно доверился стражнику и очутился в этой треклятой стране, ненавидел тех козлов, которые сделали это с ним и заперли тут. Но апогеем злобы, самой высшей точкой ненависти, такой сильной, что от нее перед глазами плясали спирали и звёздочки, был Вару. Этот ублюдок. Если бы ни он, ни его ложь, то сейчас Ару здесь не было. Лишь жажда правды, которую он однозначно заслуживает, заставила его уйти, но сейчас она ушла на второе место. Теперь главной целью было отомстить. Отомстить за каждый пинок, за каждую каплю крови, стекающую на пол и впитавшуюся в одежду, за все звенья этой чертовой цепи, что душила его, за горящие вспышки боли, отомстить именно Вару. В семикратном размере и так, что никому и снилось. Жестоко и извращенно, особо тяжко, так, чтобы даже один единственный взгляд на него заставлял испытывать животный ужас и отворачиваться. Унизить, растерзать его тело и нутро, но прежде заставить перенести все то, что перенес сам Ару. Заставить страдать всю оставшуюся жизнь, потому что он это заслужил. Накат злости заставлял стирать подушечки пальцев в кровь, когда юноша царапал ими бетонный пол, представляя там лицо Вару. Розовые очки ведь бьются стеклами внутрь, да? Значит, и зелёные тоже. И несмотря на то, что это метафора, воображение вырисовывало все в мельчайших кровавых и звучных подробностях. Внезапно тяжёлая дверь с визжащим ревом открылась и ослепляющий свет залил собою все вокруг. Парнишка прищурился и затаил дыхание. Все в нем застыло и он внимательно наблюдал за силуэтами на пороге. — Вот он, Ваше Светлейшество, — знакомый голос того жирдяя, который точно оставит себе на память клок вырванных зелёных волос. В помещение, кое оказалось темницей, двое людей внесли четыре канделябра, с пятью свечами на каждом. Они поставили их всех поблизости с Ару, который в это время сел, вжался спиной в стену и опасливо наблюдал за ними. — Оставьте меня с ним наедине. От этого голоса ужас паутиной оплел в горле связки. Он был не таким, как другие голоса. Он был хриплым и ледяным, будто сталь, он резал не слух, скорее что-то внутри, заставлял сжиматься и бояться ещё сильнее. Он словно неживой. Это нельзя описать словами, говорит определенно человек, есть эмоции и интонация, а жизни нет. Но ведь мертвецы всегда молчат, да? По приказу трое слуг ушли и закрыли за собой дверь, оставляя Ару один на один с неизвестным влиятельным гостем, что решил пожаловать к нему. Лица не было видно, один только силуэт, от которого все тело покрывалось гусиной кожей. Этот человек был высоким, приблизительно, целых два метра, Ару никогда таких не видел. Его горделивая осанка была идеальной, а плечи расправлены в королевском стане, в нем угадывалось высокомерие. Он сделал шаг вперёд и огоньки на фитильках свечей дрогнули. Шаг, ещё шаг, бесшумный и плавный, такой, каким хищники подкрадываются к своей жертве. Ару, пересиливая себя, медленно поднимает взгляд с голубых сапог на лицо незнакомца и замирает. Гордый, высокомерный взгляд синих, как неизведанная морская бездна, глаз был уничтожающим, под ним юноша чувствовал себя пылающим и до невозможности маленьким. Острые черты лица скривились в гримасе подозрения. У этого мужчины были распущены длинные голубые волосы, они, подобно воде, словно стекали с его плеч и заканчивались на груди. На голове была корона с острыми зубцами и знаком крести посередине. За спиной тащился обрамлённый мехом голубой плащ, чей пышный воротник оказался капюшоном. Все в этом человеке выдавало его верховный статус, от него веяло статью и величием. Властью. — Кто ты, юноша? Откуда ты? — тихий «мертвый» голос заполнил собой темницу, под его натиском хотелось сжаться. — Я-я… Меня зовут Ару… Я из В-варулэнда… Но где я? Кто вы? Мужчина поднял одну бровь и поджал губы. Он подозрительно прищурился и взгляд этот не предвещал ничего хорошего. — Ару… — он прокатил это имя на языке, будто пробуя его на вкус. — Ты попал в Зонтопию. Меня зовут Алебард, я здесь закон и власть, правитель этой страны. Ару, узнав, с кем он говорит, ненавящево склонил голову перед высоким человеком, высказывая так свое уважение. Если сейчас он хочет выжить, то придется попритворяться и показать свою покорность, и, может, его отпустят. Такой жест, видимо, польстил Алебарду и уголки его тонких заверенных губ почти незаметно поднялись к верху. — Что такое «Варулэнд»? Где он? — Это государство, Ваше Сомне… Светлейшество! У меня не было с собой компаса, но, кажется, это на западе. Такая большая страна, обнесенная каменной стеной по границе. — Почему ушел оттуда? Путешествуешь? — С-сбежал, Ваше Светлейшество… В темных глазах Алебарда проскочила искра удивления, которую он тут же спрятал от взора пленника и продолжал совершенно равнодушным тоном. — Зачем сбежал? Живётся плохо? — Н-наш правитель, он… — Ару уже был готов обозвать своего Вождя-Короля самыми грубыми словами, которые придумал для него за все это время, однако сдержался, вспоминая, с кем он говорит. Нельзя казаться резким, к тому же, кто знает, что помимо мехового плаща за спиной у этого человека — заточенный клинок, или темное прошлое с неприятной историей его восхождения на пристол. Выглядит он отнюдь не безобидно. — Он был хитрецом и пудрил народу мозги. Его называют Великим Вару, это его имя… То как помрачнел Алебард, показалось юноше плохим знаком и он смиренно опустил глаза в пол, едва сдерживаясь, чтобы не поморщиться от боли в руке. Быстро метнув взгляд, он испугался и вздрогнул, когда теперь, при свете свечей, увидел свою поврежденную руку. Чуть выше локтя из плеча торчал острый обломок кости, он разорвал кожу и какой-то ее кусочек лохмотьем болтался на руке. К запекшейся крови прилипла ткань оборванного рукава одежды, виднелось алое мясо. В том месте расплылся большой синяк, переливающийся желтыми и синими оттенками. — Так значит, те фиолетовые войны были оттуда, — про себя прошептал Алебард, однако юноша встрепенулся и тут же поднял глаза на мужчину. — В Варулэнде все зелёное, как я, Ваше Светлейшество! Там нет других цветов, помимо черного и белого. Но когда я путешествовал, я видел одно другое… Фиолетовое государство, — парень, стараясь игнорировать усилившуюся от зрелища боль, попытался вспомнить, как выглядела та страна и что в ней было. — Я туда не заходил, но в ней постоянно раздавались взрывы и выстрелы. — То-есть, — вот теперь Алебард совсем напрягся и голос его дрогнул, как и пламя свечей. — Есть ещё две страны по типу Зонтопии? — Ох, их намного больше, — юноша на секунду отвёл глаза, припоминая каждую. — Пока я бродил, я насчитал штук семь, если не считать Варулэнд и учитывать вашу Зонтопию. Они все разные, правда, в некоторые я не заходил, но… Мужчина, услышав количество, расширил глаза. Видимо, он действительно думал, что Зонтопия одна-единственная во всей этой белоснежности страна. А ведь их может оказаться ещё больше, и даже не факт, что те, которые видел Ару, последние. Против воли, на лице Алебарда появилось какое-то застывшее выражение, свидетельствующее о раздумьях. Он вновь взял себя в руки, не смея показывать истинных эмоций при заключённом, по нему было видно, что это его гордость не позволяет делать этого. Темные пятна радужки полуприкрытых глаз смотрели ровно на Ару, становилось уже совсем не по себе и парень предполагал, что раскраснелся и вены на его шее и лбу вздулись от попыток сдерживать гримасы и стоны боли под маской равнодушного спокойствия. Где-то по спине покатилась щекочущая капелька пота, которая пересчитала каждый выпирающий позвонок и мгновенно стекла по изгибу поясницы. Появилось необъяснимое желание поймать ее у ремня и размазать пальцем по ноющему синяку рядом. Глаза так и наровили вновь перекатиться в своих домиках-орби́тах на левую сторону, чтобы вновь узреть отвратительное зрелище и подать в мозг сигнал, что все это реально и происходит на самом деле, с ним, с Ару, а не в очередной книжке с пыльной полки, чтобы достать до которой приходилось подставлять табурет. Не какой-нибудь герой прозаического романа умирает смертью храбрых, а просто Ару попал в беду и если что-то не изменится прямо сейчас, то он так и останется лишь размытым пятном в памяти соседей и теряющей краски фотографией в зеленеющем протоколе о пропаже и в деле о дыре в зелёной стене. Он ещё так много не успел сделать, а уже обречён на то, чтобы скончаться от потери крови, болевого шока или обезвоживания. Вся надежда была только на этого мрачного господина, чьи острые черты лица прилежно складывались в одну лишь сомнительную физиономию. Алебард, тем временем, молчал. Он о чем-то думал, долго думал и сверлил своим металлическим взглядом бедного парня, будто выжидая, когда тот покажет себя в очередной вспышке боли, ждёт очевидного намека, так же змея высматривает любые признаки жизни, чтобы счесть их за агрессию и накинуться. — Ты ранен, — наконец таки замечает Алебард, но Ару лишь стреляет глазами на плечо и едва удерживает в себе не только прежнее ощущение боли, но и рвотный позыв. — Я отведу тебя к лекарю, НО! Он сделал паузу, и сердце Варулэндца пропускает удар в бездыханном молчании. — У меня есть условие. Предложение, если сказать мягче. Голос его стал крадущимся и опасным, а на лице расцвела неприкрытая ухмылка, в обеих безднах загорелся маленький огонек, который, наконец, осветил их. Ару опустил голову, исподлобья осторожно ловив этот взгляд своими немигающими глазами. — Как на счёт некого… Сотрудничества? Я спасаю тебе жизнь, не оставляя тебя в этой сырой темнице наедине с крысами, а ты помогаешь мне в кое-каких делах, касательно внешней политики государства. Идёт? Он протягивает к парню свою правую руку с костлявыми длинными пальцами, а тот вновь удерживает, но на сей раз не шипение, а колкую шпильку в адрес этого мужчины. Прикусив язык, Ару все-же подаёт здоровую руку для заключения союза, но про себя обещает: чтобы не случилось, этот тип и все его поданные больше не нарушат планов зелёного. Все пойдет так, как надо ему и только ему, ничто больше не встанет на пути к его цели. Алебард ощерился и выудив кисть из крепкого рукопожатия, достал из незаметного кармашка под плащом целую связку ключей и самым маленьким из них раскрыл ошейник Ару. Когда железная окова спала, юноша резко вздохнул полной грудью и от такого глотка кислорода перед глазами потемнело, а по телу прошлась волна боли. Со стороны Его Светлейшества было очень мило, когда он помог встать на дрожащие ноги уже-не-пленнику и взяв его под здоровую руку, повел прочь из камеры. Тяжёлая дверь так и осталась распахнута, а двое, теперь уже союзников, не торопясь шагали по плохо освещенному коридору тюрьмы, чем напоминали давних закадычных друзей, наконец встретившихся и идущих рядышком. И все было бы именно так, если бы каждый из них не находился в погоне за своими корыстными целями, а шедший рядом не был лишь вспомогательной частью этих планов. По обе стороны от них были все такие же громадные запертые двери, в те, у которых были окошки, заключённые выглядывали и наблюдали за идущими, кто-то высовывал руки и скребся ногтями о стальную поверхность. Отовсюду слышались жалобные завывания и стоны, ослабшие голоса молили о свободе, что-то бормотали про воду и пищу, и до слуха Ару несколько раз долетело нечто, что он не мог понять и думал, что ослышался. Несколько голосов в унисон напевали какую-то странную мелодию, похожую скорее не на песню, а на… Молитву? Отдельные куски просачивались сквозь громкий стук каблуков на сапогах Алебарда о бетонные полы, но эти отрывки будто заполняли собой все сознание, заставляя вслушиваться, улавливая каждое слово.

Глаз озирает окраины мира, Мудрость и свет венок лавра несёт, Будь ты до смерти кроток и смирен И любовь Зонтика нас упасет…

— Ваше Светлейшество, а… Что это напевают заключённые? — почему то Ару посчитал, что во всей сложившейся ситуации, этот вопрос должен его волновать и уместен для разговора. Что-то тронуло в нем это чудно́е исполнение, что-то шевельнулось внутри, и хорошо, что это были не отбитые органы. — Не обращай внимания, Ару. Они всего-лишь заводят свои преступные тюремные мотивы. Юноша хотел спросить что-то ещё, но очередная вспышка боли ослепила его и он наконец взвизгнул, потому-что торчащая из руки кость напомнила о себе, когда обрывок рукава случайно коснулся её. Он застонал сквозь сжатые до скрипа зубы, но через силу продолжал ковылять, придерживаясь за Алебарда. Они вышли из здания тюрьмы и оказались на улице. Занесённое снежными тучами солнце не согревало и не слепило, оно казалось лишь блеклым пятном на затянутом небе. Дул холодный ветер, предвещающий скорые морозы, уносящий с собой все тепло этой страны. Ару поежился и огляделся по сторонам, внимательно изучая здания и все вокруг. На глаза ему попалась некая постройка, находившаяся на небольшой площади рядом с тюрьмой. Хотя, и постройкой это было назвать сложно, скорее, какая-то замысловатая конструкция, находящаяся ещё в процессе и уже отдаленно напоминающая сцену. Ару проследил за ней взглядом, но спрашивать не стал, продолжая идти вслед за своим покровителем. — Раз уж мы теперь союзники, Ару, — пророкотал Алебард, и глянул через плечо на идущего сзади парня. — Не можешь ли дать оценку одной моей мысли? Интонация этого вопроса не понравилась зелёному, но вида он, конечно же, не подал. — Как вам угодно, Ваше Светлейшество, — ответил он, и облизнул запекшиеся губы на ветру, уже предвкушая последствия в виде трещин и постоянного металлического привкуса сегодняшним вечером. — В этой стране кое-что произошло, о чем я расскажу тебе позже. Однако, именоваться Зонтопией оно больше не может. Я долго думал, подбирал варианты и остановился на одном. Как ты смотришь на то, чтобы эта страна называлась Алебарда? Ару скривил губы, пока идущий впереди и задравший нос Алебард его не видит. Алебарда, как оружие, серьёзно? Если размышлять, не обращая внимания на помутнения и провалы в сознании из-за тупой боли, с которой парень не расставался ни на секунду, то название было глупым и несуразным, так называть страну станет только идиот без воображения. — Идеально, Ваше Светлейшество. В самый раз…

***

— Ну вот, а я ему и говорю, что это пурпурно-розовый, а не фуския, и вообще для манджет больше подошла бы орхидея, но он не стал меня слушать, сказал, что орхидея это фиолетовый, а не розовый оттенок, а все остальное — один цвет и сделал по-своему, представляешь?! Говорит, так лучше смотрится. Ещё и строчка у него какая-то кривая… Сижу сейчас в ручную перешиваю. А я говорил Феликсу, что лучшие портные — это женщины, а он «это гендерные стереотипы, Ромео, это неправда, тебе так кажется…». И на этой ткани такой шов никто не делает… — Ромео, ты мне это уже в шестой раз пересказываешь. Зонтик беззлобно хихикнул и отправил в рот очередную марципановую конфету из зелёной пиалочки. Теперь, когда у червовых наконец-то появились видеофоны, Ромео стал иногда звонить Зонтику, что не могло не радовать трефового. Они, как бывшие короли и нынешние, как говорил седьмой — содержанцы, не имеющие больше дел и забот, могли часами болтать ни о чем и тратить время на себя, пока Феликс и Вару где-то в своих странах занимаются государственными делами. Если честно, было очень радостно услышать голос друга спустя несколько дней после собрания. Трепля розового помогала забыться и отвести душу, можно было даже молчать и просто слушать, как он изредка ворчит и без остановки тараторит названия оттенков или рассказывает, как познакомился с очередной очаровательной Фелицийкой, что так любезно согласилась на свидание с ним. Было хорошо, голубой впервые за долгое время смог расслабиться, голос Ромео не позволял ему вновь окунаться в недры болезненного самокопания, которое становилось навязчивым. Оно переходило в степень привычки, каждый день раздумывать о том, что случилось, перебирать в голове все картинки из недалёкого и уже давно забытого прошлого и умом переживать каждый момент. Было неприятно, этот процесс каждый раз оканчивался дрожащими губами и попытками сдержать эмоции, вырывающиеся через слезы. Самоистязание, так это называется. Ты, вроде, страдаешь, но сам же эту боль и создаёшь. Нечто зарытое глубоко в сознании жаждало этого, оно изнывало и ему это нравилось, нравилось биться в агонии, душиться комом накатывающих слёз, упиваться болью в висках и меж бровей. Шестой становился зависим от этого, он не мог засыпать без ноющего ощущения, не мог есть и мыться, каждый раз, когда он оставался наедине со своими мыслями, — а это стало обыденностью — приступ самобичевания приходил подобно названному гостю, которому открываешь дверь. Не потому, что это невежливо, а потому, что нечто внутри так и подмывает это сделать, именно это нечто пригласило гостя и заставляет впустить его. Но что это? Первые признаки мазохизма? Нет, скорее жалость к себе, порождённая тем, что кроме самого шестого, больше никто не станет сокрушаться и волноваться о нем. Он никому не нужен, он одиночка, замкнутый в куполе, и этот купол совсем не тот, который накрывает Карточный Мир. Ромео говорит, что в мире высокой моды самая дорогая и престижная ткань — викунья. Он говорит, что кашемир тоже неплох и стоит в разы дешевле, однако у викуньи что-то там лучше. Он рассказывает, как облил свое пальто из розовой викуньи красным вином, когда впервые решил его попробовать. Упоминает про то, что на это пальто могло уйти много заряда генератора. Рассказывает, как терпеть не может кофе и ещё ему кажется, что клей с розовыми блёстками держит лучше, чем с тёмно-синими. — Главное в этом деле как следует намочить волосы, понимаешь? — спрашивает он и Зонтик издает неразборчивое «угу». — И вот именно тогда ты накручиваешь бигуди. Плойкой или утюжком тоже можно, но тогда волосы секутся и ломкими становятся… Ты только никому не рассказывай, хорошо? А то я всем говорю, что это просто моя челка сама так плотно форму держит. Кстати, ты планируешь волосы подрезать? — Нет, не планирую, — ответил трефовый и подумал, что уже достаточно съел конфет и нужно остановиться, дабы не покрыться прыщами на следующий день. — Отлично! Тебе идёт та длина, которая сейчас у тебя. Можно даже ещё отрастить и будешь красотк… Красавцем. Они у тебя хорошие, поэтому не порть их. Вот ты видел Феликса? У него волосы от солнца выгорели, представляешь, хуже чем могло быть от плоек! У всех нормальных корни отрастают, а у него концы потемнели. И посеклись. И ломкие. И вообще они у него выпадают, видел бы ты, какой симпатичной блондинкой стала решетка на сливной трубе в душе… И он опять уходит в монолог, рассказывая молчащему Зонтику про то, что пакетики от зелёного чая нельзя выбрасывать, а лучше засунуть их на ночь в холодильник и утром положить на глаза. — Кстати о зеленом. Как там Вару? Он скоро вернётся? Зонтик, решивший всё-таки съесть ещё одну последнюю конфету, остановил руку на полпути к пиалочке и нахмурился. Он поджал губы и не без обиды вспомнил их игру в шахматы. — Нормально, — коротко буркнул он. — Должен ближе к вечеру, приблизительно. — Ясно… А вообще, как он? Он к тебе не пристает со своими шуточками, надеюсь? — Нет. Если честно, мы с ним вообще не общаемся последние дня четыре. И это была сущая правда. Вару и Зонтик уже несколько дней не разговаривали, ровно с того момента, когда речь о статусе самой могущественной фигуры в шахматах зашла не туда. Ни слова. Кажется, они даже не смотрели в сторону друг друга, предпочитая делать вид, что не замечают. Это было похоже на игру в молчанку — кто проронит хоть звук — проигравший. Но что же было призом этой игры, непонятно. Их взаимодействие ограничивалось тем, что пиковый приносил еду на подносике и оставлял его на тумбочке, рядом с софой шестого. Банальная формальность, ни больше, ни меньше. Лучше уж пытать себя самому и страдать от недостатка общения и внимания, чем опять попасться в ловушку тролля и терпеть всю его жестокость. Нет, ещё одной колкости Зонтик не выдержит. Не обращать друг на друга внимания до следующего собрания точно не получится и это создавало кучу трудностей. Боже, ну почему он такая тряпка?! Он смог поднять бунт в тюрьме, но не может противостоять обычному задире. Это заставляло чувствовать себя бессильным и униженным. Ещё один повод для продолжительного самомордования. — Правда? А чего вы так? — искреннее удивление друга подталкивало Зонтика к тому, чтобы все ему рассказать, однако, телефонный разговор с Ромео единственная вещь, которая помогала сбегать от жестокой реальности и не хотелось, чтобы она просочилась и в него. — Он д-дела всякие решает, его дома нет часто… Да и разговаривать нам с ним особо не о чем, — неуверенно сказал шестой и затаил дыхание, выжидая реакцию на свою полуправду. Повисло молчание. А сердце тем временем пропустило удар. — Ой, Зонтик, — начал Ромео такой интонацией, посыл которой можно было истрактовать и как жалость, и как желание уличить во лжи. К счастью, оказалось первое. — Тебе, наверное, скучно там одному совсем. Ты хоть звони почаще, мы с Феликсом только рады будем поболтать, ты же знаешь! Не раскисай, помни, что у тебя есть мы! И он переключился на тему того, как зелёный цвет влияет на работоспособность.

***

Вару быстрыми шагами направлялся к своему замку. Он сжимал кулаки и ногти впились в ладони, казалось, кровь вот-вот потечёт из-под них прямо сквозь пальцы, скатываясь по белоснежным костяшкам. На скулах ходили желваки и перед глазами танцевали искорки ярости. Ох, кто бы знал, как сейчас он был зол. Эти придурки из канцелярии все испортили! Новые плакаты получились просто отвратительными, глядя на них в голове так и горит мысль снять и разбить гребаные очки о землю. Кто вообще додумался рисовать карикатурных пугало, железную хрень, льва и девчонку с собакой в зелёных очках? Выговор им надо было влепить, что на рабочем месте укуриваются. Но это только полбеды, правильнее даже будет сказать, десятая часть. Черт его дёрнул зайти проведать ослов из отделения охраны, на огонек забежал, так сказать. Забежал, блин. Сидит он значит, полицмейстеры угостили его кружечкой зелёного чая и каким-то маленьким шоколадным пончиком, гнев после случая с плакатами отступает и тут, что он видит! По причине того, что в соседнем кабинете забивали гвоздь, дабы повесить, как оказалось, незаслуженный сертификат сведетельствующий об отлично проделанной работе за этот месяц, с верхней полки шкафа с протоколами в папках, выпало несколько таких. Из них тут же полетели бумажки и все бы ничего, но одна так удачно отлетела прямо к ногам Вару, накрывая собой острый носок его начищенной туфли. И он, пятый, протянул руку за этим листом и поднял его, пока один подскочивший сотрудник отделения собирал все с пола, вновь раскладывая по папкам. И чисто из здорового интереса к тому, что происходит в его государстве, Вару взглядом пробегается по первым нескольким строкам, а дальше глаза ловят идеально четкий фокус и вчитываются в каждое слово с таким вниманием, какое парень не проявлял никогда ранее. Надкушенный и наполненный невероятным количеством нежнейшего шоколада пончик падает из рук прямо на немытый несколько дней пол, тающий во рту кусочек в одночасье стал подобен горькой колючке, она и застряла в горле, и то ли от нее, то ли от зашкаливающего возмущения, валет пик закашлял, но тут же умолк. Он раз за разом вспоминал этот момент, словно прокручивал фрагмент фильма на кассете, улавливая одни и те же, ничем не изменившиеся мгновения. В его руке — листок, не идеально белый, как положено, а уже начавший отдавать зеленью, намекающей, что времени с того момента, как его чистоту украли черные буквы предложений, напечатанных на машинке, прошло уже много времени. В верхнем правом углу была фотография парня, рядом с ней — его данные, место жительства, приблизительный рост и прочее. На вид он был ровесником самого Вару, может, чуть помладше, но это не главное. Имя его Ару и опять же, это не главное. А главным было то, что эта падла сбежала! Проделала дыру в стене — на дело о которой в тот самый момент случайно наступил полицмейстер — и вылезла наружу! При обыске его квартиры нашли разбитые очки. В тот же день проходил Парад Великого Вару и, видимо, на нем то все и случилось. И в тот момент сердце ушло глубоко вниз. Леденящий кровь ужас накатил на Вару и все его тело стало холодным. Он задрожал и не в силах был вымолвить ни слова, пока один из полицмейстеров, по своей неосторожности, не поставил на стол кружку с вырывающим из оков оцепенения звуком. И вот тогда началось. Да, наверное, всегда приветливому и обольстительному Вождю-Королю это было не к лицу, однако, ситуация не позволила сдержаться. Вару подскочил на месте, стал орать, бить кулаком по ни в чем не виноватому столу, швырять в разные стороны пончики, тыкать в лица испуганным до смерти ребятам из отделения этой бумажкой. Он рвал и метал, ещё чуть-чуть и он бы точно приложил кого-нибудь из них лбом о столешницу, при чем, далеко ни один раз. Но он сдержался. Он смог совладать с собственным гневом и даже сквозь застилающую разум пелену смог отдать приказ об усилении патрулирования стены. А дальше, как он вышел из отделения и добрался до королевского двора, он не помнил, память услужливо стерла эти воспоминания под натиском срывающейся злобы, которую парень едва мог сдержать. Она настоящим пожаром испепеляла все под ребрами, внутренности скручивались от нее, как под действием отравы. Валет забежал внутрь за́мка и пробежал через холл, не обращая внимания на парочку слуг, что отвлеклись от работы и теперь трепали языками. Глазами они проводили несущегося зелёным ураганом по закрученной лестнице Вару, скрывшегося на втором этаже. Он бежал, бежал не помня себя дальше, готовый убивать и душить любого несчастного, так некстати оказавшегося у него на пути. Руки горели, стук сердца заглушал собою абсолютно все, в горле раскалялся шар, что вот-вот вырвется наружу. Ещё один пролет, заветная зелёная дверь и он врывается вовнутрь. Раздался хлопок. Зонтик подскочил на месте и тут же замер. Он неосознанно затаил дыхание и не моргающим глазами уставился на явившегося Вару. Страх сковал тело, он не позволял издать ни звука, лишь бы его не заметили, лишь бы обошли стороной. По пятому было видно, что он в бешенстве, одно неверное движение — и Зонтик труп. Зелёный заскочил на кровать и тут же уткнулся лицом в подушку. Огненный ком, который все это время нарастал в горле, вырвался уничтожающим ревом прямо в пух, накрытый тканью. Он сжал простыни пальцами и под ними раздался громкий треск материи. Жгучее ощущение внутри не покидает, заставляет залиться ещё одним заглушенным криком и перевернуться на спину. Парень резко встал с кровати и в голову ударило охлаждающей пыл болью и пришлось вновь приземлиться на край матраса. Он закрыл руками лицо и просто начал раскачиваться взад-вперед. Сглотнув и через судорожный вдох запустив воздух в будто бы слипшиеся лёгкие, Зонтик в паническом безмолвие наблюдал за замершим пиковым. Тот не шевелился, просто бездвижно сидел, и лишь методично вздымающаяся спина от тяжёлого дыхания выдавала в нем признаки жизни. Взглядом шестой проскользил по его рукам, поднимаясь до тонких длинных и побледневших пальцев. Они пробрались под корону-генератор и слегка сдвинули ее на затылок, в то же время сжимая зелёные пряди вьющихся волос. Казалось, парень вот-вот вырвет два клочка со своей головы и даже не заметит этого. Звенящую тишину нарушало его тяжёлое сиплое дыхание. Оно было невероятно громким и таким… Свирепым. — В-вару? Что-то с-случилось? — первые слова, произнесенные за последние несколько дней в присутствии пятого. Вару вздрогнул и тут же поднял голову, воззоряясь расширенными глазами на Зонта. Шестой сидел на своей софе, вжимаясь в подлокотник и спинку, его настороженный взгляд выражал искреннее беспокойство, а нервные пальцы теребили край рядом лежащей подушки. Он весь сжался и теперь отвёл глаза в пол. — Нет, все просто замечательно! — Вару растянулся в наигранной улыбке и ладонями ударил по коленкам. Его саркастичный агрессивный тон почти срывался на яростный, он буквально гаркал, выплевывая слова. Он вновь изменился в лице, теперь уже выражая свои истинные эмоции. Он издал утробное рычание и поднялся с кровати, решая, что лучшее что сейчас можно сделать — принять освежающий прохладный душ, дабы немного остудить свой запал. Хотелось смыть с себя всю липкость вязкого и густого состояния, сжимающего грудную клетку и проникающего в мозг. Оно было подробно скорее не лаве, а плотной болотной трясине, теплой и утягивающей вглубь раскаленной части сознания, отнимающей кислород. Зонтик словил крайне раздраженный взгляд пикового и под его тяжёлым натиском опустил голову. Длинные голубые волосы скрыли его лицо и в памяти воспроизвелись слова о том, что их подрезать не нужно. Ромео был прав. Вновь прозвучавший дверной хлопок заставил зажмуриться и сжать зубы. Зонтик робко поднял голову, прижал к груди подушку и с опаской наблюдал за дверью в ванную, где послышался шум пробежавшей воды. Вару был зол, очень зол. Наверное, случилось что-то неприятное, о чем он не хочет говорить. Может, его кто-нибудь чем-то обидел? Сказал ему что-то плохое при всех и он так расстроился? Нет, если бы его кто-то оскорбил, то пожалел об этом очень быстро. Потому что задеть самолюбие Вару опасно для жизни. Тут, скорее, дело другого характера, государственного. Может, кто-то что-то не выполнил, или плохо сделал… Впрочем, вдаваться в подробности и лишний раз нарваться на язвы Вару не хотелось, поэтому Зонтик для себя решил, что лучше останется в безопасном неведении. Однако Вару не разделял его мнения и уже успокаивал себя не только прохладной водичкой, что так приятно обнимала и обкатывала тело, но и самодовольными мыслями, построенными на фундаменте из возвышения себя на фоне других. Размышления и сравнительный анализ — вот ключ к умиротворительному самозабвению, если второй ключ от него — зелёные очки, застрял в скважине и не хочет проворачиваться на три оборота влево, погнулся, или же просто оказался неподходящим для этой двери. Когда понимаешь, что ты совершенней кого-то, то внутренне беспокойство исчезает, ведь всегда легче равняться на низших, чтобы почувствовать себя высшим, богом, по сравнению с никчёмными. Это придает уверенности, что ты не в низах, что есть кто-то глупее, слабее, беспомощней. Вару не был убогим и это радовало. Самоутверждение? Да, оно самое. Но чем плохо? Всего-лишь объективность приправленная щепоткой самолюбия, которым его не обделили. Да, у всех бывают такие провалы, ничего не поделаешь, хоть это и расстраивает. Но ободряет то, что это всего лишь мелочь по сравнению с тем, как кто-то круто облажался и испортил себе всю жизнь. Например как Зонт, сидящий в соседней комнате. Вот там действительно все плохо. Если пиковый не проконтролировал один маленький момент, то там слепость привела к ужасным последствиям. И именно в таком контрасте Вару видел себя и трефа. Великий бог и никчемный низший. Абсолютно точное определение для них двоих, и не поспоришь. Когда парень почувствовал, что остыл, то выключил воду, вылез из душа, обернул полотенце вокруг бедер и вернулся обратно в комнату. В голове родилась идея, как все же заговорить с нюней и в очередной раз вывести его на эмоции шутки ради — это у Вару такой своеобразный способ снимать напряжение. Может, как говорили многие — в частности Куромаку — он и вправду был энергетическим вампиром, но ему от этого было ни жарко, ни холодно, так что данное словосочетание просто отправилось в копилку к другим «лестным» званиям, полученным от братьев-клонов. Зонтик все ещё сидел на том же месте, теперь он пожалел, что не успел вытянуть ноги. Поджатые они как будто протыкались тысячами маленьких иголочек, но теперь шевелиться нельзя было вновь. Вару, который был в плохом настроении несколько минут назад, опять в комнате. Когда он, придерживая полотенце сбоку, вышел и прикрыл за собою дверь, то украдкой взглянул на Зонтика, таким взглядом, который шестой знает лучше, чем что бы то ни было. Этот безмолвный взор из-под густых темных бровей, выдающий помыслы Вару, он прочно врезался в память и заставлял тело сжиматься, все чувства обострялись, приходилось внимательно вслушиваться и переферией наблюдать за зелёным, неприятные опасения как всегда засосали где-то внутри, хотелось спрятаться и почувствовать себя в безопасности. Он как на открытой ладони, как в чистом поле во время грозы, как полностью раздетый перед сотнями пар глаз — вот так чувствовал себя Зонтик, когда Вару так на него смотрел. Взгляд этот предвещал скорые горькие слезы и чудовищный смех, что будут звучать на перебой друг другу. Валет пик что-то задумал, а задумки его, как уже давным давно понял треф, всегда были вызваны желанием его слёз. И если раньше шестого могли защитить, он мог спрятаться за Феликса или Куромаку, было куда бежать и куда забиться, то теперь этого ничего не было. Он один, загнан в ловушку, из которой нет выхода, его мучитель здесь, рядом с ним и выхода нет. Уже в который раз приходится лишь набираться терпения и молиться, чтобы весь этот ужас окончился, приходилось вновь встречать его лицом к лицу, в неспособности дать отпор. Зонтик был тряпкой, просто тряпкой, что сносила все обиды и унижения, глупой добычей, что оказалась в западне. Захотелось плакать ещё до начала предстоящего шоу. — Знаешь, у меня тут кое-какие проблемы в государстве возникли, — начал Вару издалека, когда надел трусы и вышел из-за дверцы шкафа. Он поймал настороженный взгляд глаз шестого и продолжил. — Полиция халтурила и скрывала от меня некоторые детали из жизни моего народа. Нет, ты не подумай, бедности и проституции у меня нет. Зонтик скептически глянул на него, уже понимая, куда пятый клонит. — Просто какой-то парень жёстко напортачил. И полицмейстеры хотели скрыть это от меня, представляешь? Хорошо, что я вовремя все присек, теперь они у меня по струнке ходят. Видел бы ты, как я их припугнул! Короче, думаю, теперь они будут как следует выполнять свою работу… Кстати, расскажи, как у тебя с этим всем дела обстояли? А то, вдруг я недостаточно строг с ними? — Ты знаешь как все было, — усталым тихим голосом произнес Зонтик, кладя голову на прижатые к груди коленки. Вару улыбнулся, поняв, что все идёт по плану и плакса вот-вот угодит в его ловушку. — Я не помню, первое собрание, знаешь ли, давненько проходило, столько всего случилось, что я успел позабыть, — он протянул последнее слово и невинными глазками посмотрел на голубого, наблюдая, как он прикрывает глаза, в неохоте говорить на эту тему. — Ну чего ты ломаешься, ну расскажи-и-и, тебе трудно что-ли? Зонтик поморщил носик от воспоминаний про первые месяцы существования Зонтопии. А может, все те казусы, что возникали тогда, были предвестниками нынешних событий, и голубая страна изначально была обречена на беды, а ее правитель на страдальческую судьбу? — Я н-не хочу об этом говорить, — честно выдавил из себя шестой и отвёл глаза от Вару к спинке своей софы, начиная ее разглядывать. — А что? Неужели, все настолько плохо, что вся Зонтопия для тебя одна большая больная тема? Коротко зыркнув на Вару, трефовый прикрыл лицо локтем, понимая, что сейчас не сдержится и снова заплачет. Он ничего не ответил и ничего не мог с собою сделать, Вару продавливал его, выводил на эмоции, и он, Зонтик, это понимал, но все равно позволял ему продолжать. На душе вновь стало тошно, а по щеке покатилась первая горячая и разъедающая слеза. — Как так можно? Неужели, ты не любишь страну, которую сам создал? — с поддельным удивлением спросил пиковый, наигранно положив руку на сердце, на деле уже получая удовольствие. — Зонтопия тебе отвратительна?!.. Скажи… Сколько раз ты уже пожалел, что дал жизнь всем тем козлам и потратил бесценный запас генератора на этот… Кусок дерьма? И тут сердце пропустило удар. Внутри все замерло, будто окаменело. Слезы иссохлись в один момент, дрожащий вдох застрял где-то поперек горла, начиная душить. Пальцы сами собой сжались в плотные кулаки, кожа на костяшках натянулась до боли. Медленно подняв голову, трефовый неморгающим взглядом уставился на Вару, который в свою очередь терпеливо выжидал реакции и, если ему быть откровенно честным, он рассчитывал на начало истерики, а не на внезапное умолкание. — Зонтопия не дерьмо. И она мне не отвратительна. Это прозвучало твердо и так четко, так звучно, что после этих слов тишина в комнате зазвенела. Оба валета затаили дыхание, лишь смотря друг на друга. Зонтик, неожиданно понял, что только что сказал. Он легонько прикусил самый-самый кончик языка, там, где тоненькая шкурка оказывалась плотно зажатой между зубами и будто надкушенной. Парень через силу старался не отводить взгляд, не поддаваться натиску страха. Вару опять пытается задеть его за живое, опять хочет втоптать в грязь то, что шестой любит и оберегает в своей душе. Но так не может продолжаться вечно! Либо сейчас он даст отпор и защитит хоть что-то, либо так и будет дальше терпеть издёвки в невозможности защититься. Его задели слова про Зонтопию, внутри что-то поднялось подобно волне, но не водной, а огненной, такое сильное, что просилось наружу, чтобы дать сдачи. Вару же лишь вскинул брови, слегка поднимая уголки губ кверху. Тряпка пытается противостоять ему. Интересно — интересно. Очень хотелось посмотреть, к чему это приведет. — Правда? И что же заставляет тебя так думать? Предвзятое отношение к ней, самовнушение, что все хорошо, что проблема только в Алебарде? Бьюсь об заклад, ты надеешься, что когда мы отобьем Зонтопию обратно, все станет нормально. Наивно с твоей стороны, а хотя… Ты всегда был недалёким. Пойми — страна, она как яблоко. Если на яблоке гниль, то следует ее вырезать прежде, чем она проберется в сердцевину. Но ты решил отдать свое яблоко другому и теперь оно сгнило полностью, а порченные плоды воняют, привлекают насекомых и вызывают понос. Вот во что ты превратил свою любимую Зонтопию. А может, она изначально была с говницом? — Вару, перестань! — Зонтик не сдержался и по щеке все-же скатилась одна единственная слеза, смешанных чувств — дикой обиды и бессильной ярости. — Зонтопия не яблоко! Такое могло случиться с кем угодно, никто не застрахован от предательства поданных! — Как раз таки все застрахованы, у кого мозги есть. Мы заранее вырезаем гниль и не позволяем ей проникнуть дальше, а ты так и останешься со сморщенным яблоком, пока оно не убьет тебя. Ах да, ты же у нас бог, Великий Зонтик, тебе же ведь под силу вернуть все на круги своя, да? Так почему бы тебе не пойти и самому не свергнуть Алебарда? Или что, силенки не хватает? Довольный собой и тем, что смог вновь отправить нюню в нокаут, Вару хотел было уже начать смеяться, но губы застыли в полуухмылке, когда Зонт неожиданно встал. Трефовый, не сводя взгляда с пикового, медленно подходил к нему. Было страшно и он понимал, что одно неверное слово или движение и его просто оттолкнут и рассмеются в лицо, но терпеть больше было нельзя. Либо сейчас, либо никогда. Вару внимательно проследил за взглядом шестого и поднял одну бровь в немом ожидающем вопросе. Зонтик снял с себя зеленые очки и впихнул их в руку пиковому, чего тот совсем не ожидал и даже на секунду растерялся, прежде чем вновь поднял глаза на трефа. И… Что это было? Что он увидел тогда, именно в тот момент, как заглянул в те голубые омуты, подернутые пеленой закончившихся слёз. Показалось ему или нет, но то была гордость. Наконец показавшее себя самолюбие, которому тоже может быть больно, которое всё-таки оказалось внутри голубого клона, которое все это время сносило все удары и боялось показаться. В этих двух сияющих влажных глазах он увидел все: злобу, боль и даже решительность. Никогда бы он не подумал, что эти голубые глаза могут выражать такое. — Вару, — разбившийся о стены и отлетевший от них осколками эха голос Зонтика оглушил его самого в его же голове. Он не позволил себе вздрогнуть, отвести взгляда, он смотрел прямо в эти черные спирали на зелёных очках, смотрел так, будто жаждал проломить их и добраться до зелёных глаз. Он чувствовал в себе этот огонь, он испепелял все внутри, поднимался все выше и выше, охватывал собою все тело и все нутро, заставляя Зонтика подчиниться ему и отдаться во власть, что обратится в мощь. — Я — не бог. Никогда не был им и точно не буду. Я не великий, и это правда. Если тебе нравится так выражаться, то да — я допустил гниль в своем яблоке, признаю. Но ты смотри, сам не допусти ее в своем. И внутри все взорвалось. Он резко развернулся к двери в ванную, быстрыми шагами зашёл в нее и с громким хлопком закрыл за собой дверь, тут же запирая ее на шпингалет. И именно в этот момент, когда Вару остался один в комнате, держа в руке влажные от слёз зелёные очки, а Зонтик прижался спиной к запертой двери и медленно сполз по ней на пол, вот тогда это случилось. Это чистейшее пламя в момент полностью испепелило Зонтика до тла, убивая и тут же возрождая его нового из пепла. Боже, что он сейчас сделал?! Что он только что сказал? Неужели, неужели он только что дал Вару отпор и смог уйти победителем? Это только что случилось! Парень подскочил с пола и прикрыл рот обеими ладошками в невозможности поверить, что сейчас сделал. Он смог защититься, впервые в жизни он обошел Вару! Это просто невозможно, он был будто во сне и даже ставшие на пару секунд ватные ноги и помутнение перед глазами заставили усомниться в реальности этого момента. Но это было реально! Этот огонь, это жгучее ощущение желания справедливости, сейчас оно переросло в радость, такую сильную, что хотелось кричать и визжать, она распирала его изнутри, впервые за долгое время он почувствовал ее в такой силе, в ее полной мере. Он смог постоять за себя и не позволил растерзать то, что нашло место в его сердце, он не дал слабины и смог, смог, смог! Как же он сейчас был рад и даже — о да, он не побоится этого громкого слова — счастлив. Это невероятное чувство облегченности, сладкий вкус победы, дрожащие плечи и коленки, в животе что-то бушевало подобно шторму, все было так ярко, так красочно и так ощущаемо, что Зонтик почувствовал себя… Живым! Трефовый бесшумно рассмеялся и подбежал к зеркалу, начиная в него смотреться и вертеться перед ним, он скакал от радости вокруг зелёной ванны и, приложив одну ладонь ко лбу, а другой уперевшись в бок, ходил взад вперёд. Он уже даже не помнил что сказал, но был готов смело поклясться, что ни разу не заикнулся и не запнулся, что голос не дрогнул и его взгляд до самого талого конца оставался до невероятности твердым, таким, каким он не был никогда раньше. А как он снял и протянул ему очки, как круто загнул, кажется, про это яблоко. Может, это было немного грубо, но он совершенно не жалел об этом сейчас! Его брала гордость за самого себя, он понимал, что и впрямь может, что он не слабак и есть в нем эта сила, о которой все говорят. Он и вправду смог. Присев на край ванны, и широко улыбаясь, юноша внезапно понял, что плачет от счастья. Да, так хорошо он себя не чувствовал уже давно… А вот Вару, оставшийся в комнате, поморщил нос и вновь сжал кулаки. В груди все заклокотало от рычания, которое он издавал. В глазах темнело и он шевелил подбородком, понимая, что его только что сделали. И, черт возьми, Зонт! Эта тряпка, внезапно возомнившая себя крутой и решившая, что ей все тут позволено! Да кто он такой, чтобы так его осождать у него же во дворце, в его же комнате?! Вот теперь смысл выражения «пригреть змею на груди» казался прозрачным и ясным как никогда. Рявкнув, парень швырнул очки на софу и те угодили ровно в складку одеяла, застревая там. Вару заметался по комнате, ярость расщепляла его изнутри. Он тяжело дышал, руки тряслись и он был готов поклясться что вот-вот саданет по стене кулаком и плевать, что костяшки разобьются в мясо, плевать, что кости кисти сломаются и, впиваясь, сместятся на запястье. Но в итоге он просто заскочил на кровать, скрещивая руки на груди и хмуря брови до боли между ними. Подумать только, он просрался перед этим нытиком и позволил себя обыграть! Какого хрена вообще?! Что это было, что на него нашло? И смылся ещё в ванную, чтобы оставить последнее слово за собой, гаденыш. Нет, Вару, конечно же, не побежит ломиться к нему с визгами и орами, чтобы он открыл и говорил как мужик с мужиком, но очень хотелось, он едва сдерживался! Ему просто повезло, что успел улизнуть, а иначе он бы ему… Вару ударил рукой по подушке и откинулся на нее же, начиная вновь и вновь воспроизводить все то, что сказал треф. Он хотел довести его ради шутки чтобы расслабиться, а в итоге опять злится и его мысли вертятся в одном единственном урагане стройного порядка слов. Что за день то сегодня такой?! Тряпка решила так некстати взять яйца в кулак и эти придурки из полиции скрыли от него то, что та сволочь сбежала… И тут его осенило. Вару подскочил на кровати и уставился перед собой от ужасающей догадки. Вся жгучая злость прошла словно под струей ледяной воды, а на коже каждый волосок поднялся и встал дыбом. А что, если Зонт уже снимал очки и под своими словами имел ввиду то, что у самого Вару на самом деле все не лучше? В голову тотчас закрались волнующие подозрения и парень ещё несколько раз прокрутил в памяти слова трефа, в точности вспоминал его интонацию и взгляд в этот момент. Такие твердые и гордые, как никогда раньше. С чего бы это? И даже ни разу не заикнулся. Это значит, что он был уверен в своих словах. «Я допустил гниль в своем яблоке, признаю. Но ты смотри, сам не допусти ее в своем.». Вару, прежде чем со стирателем памяти бежать и выламывать дверь в ванную, сел на край кровати, размышляя о словах трефа. Что-ж, он хотя бы создал целую страну, а не разрушенную. Его яблоко сгнило естественным путем, в то время как у пятого это был плод с безупречной блестящей целой шкуркой, но стоит его разрезать или надкусить, как из него тут же польется гниль, притаившиеся личинки начнут бегать и извиваться в тухлой мякоти, а вонь будет такая, что голова начнет кружиться. Вот какое яблоко было у Вару. Поэтому всем можно было лишь смотреть на него, но не прикасаться. А кто дотронется… Что-ж. Придется от него избавиться. От того парня, в смысле. Да, этот Ару, который разбил свои очки и проделал дыру в стене, его счастье, что он не попадался своему правителю по пути на собрание, иначе, пришлось бы прямо там сворачивать шею, но не руками, а генератором. Не зря же он его с собой носит, так ведь? Почему-то в голову пришла мысль, что этот парень может оказаться таким же как Зонт, который, к слову, зачем-то включил там у себя воду, может, решил быть благоразумный и утопиться, черт его знает, не важно. Что, если эта голубая растяпа все прознала таким же путем, как и этот Ару? Случайно уронил очки и вуаля — весь секрет, который был так тщательно скрыт открылся ему и теперь он или будет каждый раз манипулировать им, или расскажет все своим паршивым дружкам, включая Курилку. Кончики пальцев стали неприятно зудеть и Вару стал легонько покусывать их зубами. Он в смятении обводил глазами все вокруг, не отпуская тревожащую мысль. А если тряпка это просто так сказал? Хотелось бы верить, но подобные подколы не в его стиле. Хотя, если бы ему и впрямь было известно, то он бы вел себя как-нибудь странно, не смог бы он скрывать, что узнал нечто такое умопомрачающее, излишняя эмоциональность и все такое выдало бы его с потрохами, это точно. Так что, первая версия более правдоподобна. Что он в себя поверил и сказал первую дичь, что пришла на ум. Не хотелось признавать, но, видимо, Зонт, желая просто выпендриться, смог очень грамотно его подъе… Вару прицокнул языком и раздраженно закатил глаза, все ещё не желая признавать факт своего поражения. Пусть хоть ещё раз попробует его осадить, ему точно несдобровать. Так уж и быть, сегодня Вару проявит свою благосклонность и простит его, но эта разовая акция. И все же, на всякий случай надо убедиться, что ему ничего не известно, просто предосторожность, ничего более. Но каким способом, пятый ещё не знал и знать не хотел, сегодня уж точно. Сейчас нужно просто успокоиться и расслабиться, ибо нервные клетки не восстанавливаются. Только вот как, если душ он уже принял и там засел этот ущербный и все ещё льет воду? Сегодня он приносил целую миску марципановых конфет и ему так и не удалось попробовать ни одной, потому что дела государственные не ждут, а сладости никуда не уйдут. Но, как оказалось, уйдут и сделают это так же быстро, как Вару поднимался сегодня по лестнице. Он нашел ту самую пиалочку на прикроватной тумбочке нюни, полную лишь на треть от той части, которая в ней была ещё в полдень. Примерно на минуту парень завис, не понимая, правда ли его сожитель выжрал большую часть за один день, или же это у него провалы с визуальной памятью и здесь правда было не так много конфет, как он думал весь день. Однако фантики, утрамбованные в стакан из-под воды, который нюня ставил себе на ночь, были вещественным доказательством того, что зелёные очки не вызывают галлюцинаций касательно количества и объема, а это значит, что все эти конфеты действительно были в пиалочке, а дальше оказались съедены. С одной стороны впечатляет, а с другой… Да чтоб он прыщами покрылся! Вару во второй раз прицокнул языком и в раздражении залез на свою кровать. Он принялся методично открывать конфеты и поедать каждую из них ровно в десять жевательных движений, а фантики оказывались там, где придется, будь то подушка или живот короля. Да, сладенькое он любил так же само, как сидеть в своем зелёном махровом халатике после тяжёлого дня и запивать его чем-нибудь крепким, вроде того «чая», который прозрачный в стеклянной бутылочке и имеет резкий вкус и запах, но зато как согревает… И все же напиваться когда тебя попустила тряпка — унизительно по отношению к самому к себе. Он просто с достоинством примет это поражение, учтет свой промах и придумает шикарную месть, которой уделает этого в будущем прыщавого «бога». И снова борозды извилин услужливо подкидывают в точном порядке слова, которые сказал Зонт. «Я — не бог. И никогда не был им и точно не буду. Я не великий, и это правда.». Ещё какая правда! Если бы Зонтопийцы узнали, кого они будут называть великим, то именно в тот момент все бы и закончилось. Но Алебард возвел эту статую с тремя глазами и четырьмя руками и все дружно поверили, что их правитель именно так и выглядит. Такие же придурки, как и он. Поклоняться тому, кого ни разу в жизни своей не видели и слушать проповеди ожившего оружия — забавная клоунада, ничего не скажешь. Тупицами просто управлять легче и Алебард это знал, вот и затеял всю эту ложную веру в того, кто даже поговорить нормально не может — то код морзе, то ванную займёт. Пиковый представил себе эту самую статую, о которой рассказывал шестой. Он даже закрыл глаза, чтобы лучше уловить ее очертания и образ в своем воображении, все каменные линии и выступы, каждую имитированную складочку на одежде, мелкие детали, черты лица Зонта, немного неверные из-за добавления третьего глаза, раньше он, Вару, сказал бы, что ему сложно представить грозный взгляд трефа, который озирает собою окраины страны и наблюдает за каждым ее жителем, но теперь, когда он так на него посмотрел, лишь этот его вид представал запечатленным в камне. В его руках секира, щит, серп и лавровый венок как четыре грани совершенства — сила, защита, благополучие и победа, знаки процветания страны. Эта статуя стоит посреди страны и Зонтопийское солнце ежедневно обогревает и освещает ее со всех сторон, она стоит и не шелохнется в сильнейший ветер, который будет обуревать ее, она выдержит любой ливень и укроется под одеялом выпавшего снега. Она олицетворяет то, что Зонт никогда не сможет дать своему народу, в ней все, чего он никогда не сможет добиться. Эта статуя — не он. Ведь в ней и вправду угадывается величие. Лишь облик ее напоминает о том, кому она возводилась, но сама по себе она оказалась просто пустышкой. Думая об этом, Вару слишком глубоко погрузился в свои мысли и вздрогнул, когда спустя какое-то время из ванной донёсся звонкий звук отодвигания шпингалета, а затем негромкий скрип двери. На пороге показался треф. Он робко взглянул на пятого, который одарил его тем, что демонстративно обиженно отвернулся, выказывая свое недовольство и нежелание общаться. Шестой тихо-тихо рвано вздохнул и скромно прошел к своей неубранной софе. Он стянул с себя свитер и домашние зеленые штаны, аккуратно укладывая это все на спинку. У него чуть задралась футболка и совершенно случайно Вару заметил ту белоснежную полоску кожи на его пояснице, там, где выступающих позвонков уже не видно и намеком на нездоровую худобу может служить только круто сужающаяся вверх к талии линия от все такиж же тощих бедер. И только Вару хотел неосознанно взглядом спуститься на ноги, как Зонтик спрятал их под теплым одеялом, укутываясь в него полностью и отворачиваясь к спинке. Пятый фыркнул и отвел глаза, продолжая доедать конфеты. Пока трефовый жаворонок ложится спать, пиковая сова придумывает сладкую и холодную, подобную мороженому месть, чтобы, когда она свершится, вдоволь насладиться ею. Но пока пусть живет и мирно дремлет, но лишь потому, что Вару позволил. А позволил он потому, что великим не к лицу уничтожать ущербных.

***

По телу пробежался леденящий озноб, а страх внутри нарастал как снежный ком. Ноги дрожали и стоять на них было практически невозможно, они не слушались своего обладателя, от чего ужас ещё ощутимей пронизывал каждую косточку его тела. О да, чувствовалось, как он обволакивает собою каждое ребро, обжигая его холодом, как органы примерзают к ним и покрываются изморозью. Это вызывало чувства беспомощности и невозможности этого выносить, они сливались в одну единую агонию, что терзала разум и заставляла молиться, чтобы это прекратилось, чтобы этого никогда не было. Это случилось опять. Только в этот раз намного, намного хуже, потому что он один. Опять вокруг темнота, в которой он плавает, она бесконечна, но замкнута, из нее нет выхода и даже собственные мысли оглушают его, чего уж говорить о голосе, который даже шепотом звучит подобно реву, он разбивает мертвую — не звенящую или гудящую, ни потрескивающую, а просто давящую тишину на тысячу острейших осколков, которые впиваются в сознание и режут его на лоскутки отдельных воспоминаний, помыслов, которые бесполезными лохмотьями болтались в голове, не в состоянии выстроиться в цепь и быть полноценными, всего-лишь обрывки, которые ни как не получалось собрать во что-то единое и ясное, и это пугало настолько, что хотелось отключиться. Вару обнял себя руками и затравленно огляделся, будто надеялся что-то увидеть в этой кромешной тьме. Как же хотелось докоснуться ногами до чего-нибудь плоского, на чем можно было встать и ходить, а не плавно летать по этому ужасающему мраку, прямо как два года назад. Он совсем один в нем и некому его отсюда достать, никто не придет на помощь и не избавит от ужаса, чьи когтистые лапы так и наровили выпотрошить и вывернуть наизнанку. Вару боялся и уже был готов закрыться руками и в безысходности левитировать в этой проклятой темноте, как вдруг! Ему это кажется или он правда видит это? Парень моргнул, но она не пропала. Повертел головой, чтобы осмотреться, нет ли ничего похожего и не рябит ли у него в глазах, но нет! Эта белая точка реально существовала, она была где-то вдалеке, совсем маленькая, такая, что можно было закрыть ее краешком ногтя мизинца, размером с пылинку, но она была! Это вселило в Вару неимоверную надежду и он с восторгом вздохнул, смотря на белую точку. Он сорвался с места и поплыл по воздуху прямо на нее, так быстро, как только мог разогнаться в этом маленьком Карточном Мирке. Точка становилась крупнее и крупнее по мере того, как пиковый приближался, она росла и теперь уже точно было понятно, что это выход куда-то, какой-то портал или вроде того, его спасение, которое он не упустит и не останется здесь, он сможет, вот, прямо сейчас он подлетит и!.. Вару залетел в слепящий его портал и наконец вырвался из этой удушающей темноты, запрыгнул прямо в него… Тут же он застыл на месте. Его глаза широко распахнулись, а ноги чуть не подкосились под ним, он хотел было попятиться, но это зрелище сковало его и не позволило зашевелиться, он весь обомлел и ком встал в горле, не позволяя разнестись звукам которые он мог бы произнести сейчас. То что он видел было… Идеальным. Перед ним стоял Зонтик, живой и настоящий, тот самый, с которым он общался недавно! Только сейчас он был другим, не тем, который был до этого. Он стоял перед Вару, он был выше и крупнее его намного, исполином, не тем маленьким клоном, которым он его знал. Зонтик предстал полностью обнаженным, его тело было настолько прекрасным и совершенным до такой степени, что отвести взгляд было выше всех сил. Он светился, светился изнутри самым теплым и мягким свечением, его кожа сияла подобно луне на темном небе. Роскошные голубые локоны спадали с хрупких плеч обрамляя самое милое лицо, какое доводилось видеть Вару, он был заворожен этой безупречной красотой. Три голубых глаза смотрели на него так нежно и ласково, что парень начинал таять, это личико околдовывало собой, особенно эта прелестная, очаровательная улыбка. Глядя на нее, забывалось все что было до и что должно быть после, все зло, обиды и негодования, она убивала собой даже самую страшную темноту, оставляя и даря только свет. В четырех изящных красивых руках он крепко держал свое оружие — секиру, щит, серп и лавровый венок, такие аккуратные и чистые, светившиеся как и сам Зонтик. Весь он был бесподобен и невероятно красив, он был величечивенен и статен, весь его светлый образ выражал тепло и доброту, от которых становилось так хорошо и легко на душе, он восхищал собою, своей красотой, хотелось любоваться им, этим совершенным божеством, что предстало перед Вару во всей своей красе и поглотило все его мысли, заполнило их собою и впитало в него этот нежный и ласковый свет, защищая и давая надежду. Вару, совершенно не сопротивляясь и лишь поддаваясь своим искренним желанием, в одухотворении и благоговении, склонился перед Зонтиком и опустился на колени перед этим совершенством, принимая его. Зонтик улыбнулся и произошла вспышка. Вару ослепляло ею и он почувствовал, как по телу проходит волна невероятного облегчения и проникает в него, обволакивая теплом все внутри… Вару подскочил на кровати и тут же резко втянул в горло леденящий связки воздух, от которого тут же закашлялся. Он протер глаза и уставился перед собою, не видя ничего кроме темноты, от чего сердце на мгновенье ушло в пятки и он уже испугался, что вернулся обратно в чёрный Карточный Мир, но свет, льющийся из открытого окна напротив, дал понять, что он у себя в комнате, сидит на кровати, а то, что он только что увидел, всего-лишь сон. Да, всего-лишь сон. Парень на дрожащих ногах встал с кровати и вытер испарину со лба, понимая, как же сильно он вспотел, ведь его майка оказалась вся насквозь мокрая. Он подошёл к окну и закрыл его, чтобы не оставлять распахнутым на ночь и уже хотел было задернуть шторы, как увидел белоснежную варулэндскую луну за окном. Она сияла на безоблачном небе, озаряя страну во тьме самым ярким мерцанием, каким только может гореть ночное светило. Эта луна заставила кожу покрыться мурашками и вновь в деталях вспомнить тот странный сон, который осадком осел внутри. И было непонятно — неприятным был он, или же греющим нутро. Словно в ответ на тяжёлые мысли Вару, где-то сзади раздались шорохи и тихий, едва уловимый голос шестого, что-то бурчащий про себя. Пиковый, сняв с себя измокшую майку и откинув ее на кровать, медленно и бесшумно подкрался к спящему парню, чтобы получше расслышать, что он бормочет. Он навис над трефовым и уставился на него. Парнишка хмурился во сне и изредка его носик морщился сам собой, а пересохшие заветренные губы шевелились и дрожали, он издавал какие-то отдельные звуки и что-то похожее на слова, но Вару не мог разобрать их, поэтому ему оставалось лишь наблюдать, как трефовый варочается и тщетно пытается выбраться из когститых рук ночного кошмара. Видимо, странные сны сегодня не только у пикового. Вару в мятежной задумчивости отвёл глаза. А все-же, что это было?