Великие должны быть вместе

Танцующие языки огня в камине потрескивали, когда соприкасались, их тусклого света было вполне достаточно, чтобы освещать слабо, но уловимо пахнущие приятным сладким ароматом бумаги, лежащие перед глазами и погружать всю остальную комнату дальше большого дубового стола в полумрак и заставляя подрагивать будто бы живые тени, которые отбрасывала вся остальная мебель. Это успокаивало и даже немного отвлекало от беспорядочных мыслей, приковывая к себе скучный блуждающий взгляд. Пожалуй, камин и этот кабинет в целом — ещё одно отличное вложение энергии генератора. Вару уже в который раз поблагодарил себя из прошлого за то, что додумался создать это помещение и столько же раз отругал, что посмел усомниться в необходимости этого прекрасного места. Здесь не было окон и единственным предметом освещения служил тот самый камин из зелёного камня, который навевал чувство умиротворённости, ещё здесь был ковер со спиралями, диван, на случай, если захочется поотлынивать и вздремнуть, под ним, кстати, было ружье и патроны, которые уже давно не использовали, в углу пылился проигрыватель, ну и, конечно, куча шкафов со всякими документами, книгами, прочими бумажками и безделушками, которые валет хранит здесь на всякий случай, который никогда не настанет. Так он думал, предполагал, что вскоре выделит день, дабы выкинуть все то, к чему не прикасался больше года, однако в его планы вмешалось настолько непредвиденное обстоятельство, что его буквально вывернуло наизнанку и он вновь корил себя за подобного рода простодушное недомыслие. В правой руке — механическая шариковая ручка, валет безостановочно нажимает на нее, периферийным зрением наблюдая, как стержень прячется в светло-зеленый корпус и выглядывает оттуда с невероятной скоростью. Перед ним лежат документы, такие как: первая и последняя перепись населения, документ со всеми зданиями и секторами, план строения Варулэнда, ещё один план — зелёной стены. В последнем все было прописано вплоть до мелочей, из чего она, какой высоты и толщины, размер швов между кирпичами и все в таком духе. Парень уже нашел имя Ару в первой переписи, это не составило труда, всего-лишь пробежаться глазами по первой букве в алфавите, ища составляющую из трёх знаков, вторая из которых была «р». А вот последнюю перепись он несколько раз внимательно перечитал и не нашел его, осознавая, что все действительно случилось ещё очень давно. Вару бездумно смотрел перед собой и двигал подбородком, изредка щурясь и начиная отбивать рандомные мелодии стуком обоих концов ручки об стол. Мысли в голове не хотели упорядочиваться и стоило пятому ухватиться за хвостик какой-то из них, как она тут же ускользала, не желая ни на сколько задерживаться в его голове и быть обдуманной и ясной хотя бы немного. Это не напрягало, скорее даже наоборот — не обременяло его тяжестью забот и уже не так сильно волновало как это было вчера. Но ему было не плевать, он прекрасно понимал, что этот парниша мог натворить дел и устроить что угодно. Но не устроил. Это и было той самой мыслью, которая дольше всех позволяла парню над собой размышлять. Прошел примерно год, а об этом Ару ни слуха, ни духа, никто на собраниях не упоминал ни о каком зелёном юноше, что проходил мимо их границ или даже гулял по государству. За год можно было весь карточный мир на сто раз обойти и столько же раз наткнуться на каждое королевство. И неужели даже Куромаку и Пик, со своей охраной и системой слежения не уловили бы иностранца поблизости с ними? Тогда они бы сказали на собрании или ему лично. Может, он вообще сдох уже где-нибудь и лежит, гниёт. А если его кто-то взял в плен и выпытывает из него информацию? Кандидата на это только два — все те же Куро и Пик, но Пик не станет, ведь они союзники, а Курилка посчитал бы этот подход «некомпетентным». По поводу остальных клонов Вару не беспокоился — к бубновым этот паршивец пробраться налегке бы не смог, а червовые не стали бы даже внимания обращать, потому что они безответственные, наивные идиоты, не способные к мгновенному анализу и не расположенные к мыслям о том, что кто-то может их не любить. Особенно Феликс — он вообще не сможет пережить, если кому-то не нравится. Находясь в коловращении мыслей и метаясь от одной к другой, парень почувствовал нечто похожее на умственную измотанность и по этой причине закатил глаза и глубоко, с шумом вздохнул. В такие моменты он часто совершал какие-то спонтанные действия в порыве выйти из нудящего состояния стагнации и поэтому, взяв в руки видеофон, не особо задумываясь, он нажал на восьмёрку и стал ждать ответа. Пошли гудки и парень встал, прогнулся в спине, приятно хрустя позвоночником и снова сел, только не в кресло, а на край стола, небрежно скидывая парочку документов на пол. — Император Пик на связи. — Приве-е-ет! Вару оживился, услышав в трубке такой знакомый густой и бархатный, но отдающий твердостью стали баритон. Он заерзал на месте и довольно заурчал. — Вару? Зачем звонишь? — Я тут бумажки всякие разгребал и совершенно внезапно преисполнился непреодолимым желанием набрать вам и услышать ваш голос, Король Император, — с напускной официальностью сказал валет и тут же прыснул, откидываясь на столешницу и укладываясь на нее всем телом. — Чё делаешь там у себя? Раздалось недовольное рычание короля, которое лишь позабавило парня. — Ты мне за этим звонишь? Вести бессмысленные разговоры и тратить время? Займись чем-нибудь важным, мне некогда с тобой лясы точить. — А что, я отвлекаю тебя от очередной попытки заполучить свободу? — словно в подтверждение его слов, послышался грохот и какой-то шум, уж больно похожий на взрыв, в то же время Пик молчал, видимо, придумывая аргумент. — Это тебе стоит призадуматься о своем времяпровождении, — подколол Вару и вновь захихикал. Пик опять недовольно прорычал и зелёный был готов поклясться, что восьмой сейчас закатывает свои жёлтые глаза, а их янтарный цвет слегка поалел. — Почему бы тебе уже не смириться и не принять все как есть? Ты единственный, кого это заботит, ну правда! Как будто пробить эту стену — смысл твоей жизни. Скажи, что ты будешь делать, если она не пробьется или у тебя все получится, но там будет не то, что ты ожидаешь? — А что там может быть по-твоему? — О, тебе озвучить все мои предположения? Ну слушай: пустота, темнота, космос, куча монстров, прочие опасности, которых от нас защищает эта самая стена, а когда ты ее расфигачишь, они все забегут сюда и начнут вабить каждого, кто попадется им на пути, и ты будешь во всем виноват, потому что ты упертый как осел. Мне продолжать? Я могу! — А ты так и продолжаешь грезить о всяких монстрах за всякими стенами, — отпарировал Пик и голос его дрогнул насмешкой и, хотелось бы в это верить, осознавания, что пятый в чем-то да прав. — А ты как это себе представляешь? Разобьешь купол и такой типа сразу выходишь в поле как прекрасная девственница, из купола, и встречаешь прекрасного принца на единороге, с которым ты проведешь всю оставшуюся жизнь, поглощая плоды свободы? — Нет. Ты мне звонил, чтобы втирать дичь? Если да, то я бросаю трубку. — Да подожди ты! Я же серьезно. Ты не думал, что будет, если все же сломаешь купол? Типа, что дальше? Цель достигнута и остаётся только выйти. И все, в жизни добиваться больше нечего. И вообще, с чего ты взял, что там свобода? Людишки напридумывали кучу всяких правил, типа конституций и морали, и тебе придется им следовать, чтобы не стать отщипенцем. А ты не такой, мы это оба понимаем. Там ты будешь никем, а здесь ты король, тебя все боятся и подчиняются, твоя персона действительно имеет вес! Не каждый день рождаются чуваки, которым предназначено быть королями и правителями, знаешь ли, это же шанс на миллион, а ты хочешь спустить его в унитаз… — Ты ещё долго трепаться будешь? Я не хочу больше слушать твои надумки, есть что-то более умное? Вару удручённо вздохнул. Хотелось бы ещё немного поговорить на тему стены, окружающей Карточный Мир, но была другая стена, ограждающая Варулэнд. И, если честно, восьмой был единственным, к кому зелёный мог обратиться с подобным вопросом. — Ладно, у меня есть кое-что для тебя. Тут такое дело… Короче, один малец из моей страны сбежал где-то год назад, но узнал я об этом только вчера и… Дальше парень в красках рассказывал о том, как вероломно поступили полицмейстеры, в недоумении изъяснялся, как это так кирпич из стены выпал и пояснял свои опасения, не зная, выстрелит ли ещё этот случай, будут ли у него последствия, или этот парень уже давно канул в лету и больше никогда не потревожит Вождя-Короля своей персоной. Пик все это внимательно слушал, улавливая каждое слово и издавал что-то вроде «угу» каждый раз, когда его валет делал паузу, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха и продолжить тараторить на одном дыхании. В конце концов, когда зеленый закончил и выжидал мнения короля по этому поводу, то надеялся, что ему дадут какой-нибудь дельный совет, однако вместо этого, на том конце провода раздалось ни то приглушенное рычание, ни то сдавленный смех. — Ну, что ты скажешь по этому поводу? — Что я скажу? То что тебе просто повезло, ведь этому пареньку хватило… Нет, все же не хватило мозгов побежать и всем рассказывать, что творится в Варулэнде на самом деле. Все висело буквально на волоске, чудо, что обошлось и он просто слинял, и след его простыл. Но в следующий раз так уже не пронесёт, ты же это понимаешь? — Понимаю. — нехотя выдавил из себя Вару таким тоном, каким обычно дети признают свою вину. Он насупился и начал водить концом корпуса ручки со втянутым стержнем по линиям на дереве стола. — Вообще не понимаю, зачем ты все это затеял, только проблемы огребаешь, — назидательным тоном продолжал Пик. — Рано или поздно твоя тайна откроется, и тогда тебе придется отвечать. — Да знаю, я знаю, не нуди. Если честно, я и так к этому готовлюсь… — Как ты готовишься? Каждый день моешь бо́шку, чтобы когда будешь гореть на костре, все видели, как красиво у тебя волосы в огне переливаются? — Я ее хотя бы мою и не предстану перед сокрушенной стеной Карточного Мира с колтунами. — Тем не менее, кончить ты можешь не завидно. Прекращай все это, у тебя же осталась энергия в генераторе, пусти на усовершенствование Варулэнда, как раз должно хватить. — Нет, она может мне ещё пригодиться… И вообще, ты ничегошеньки не понимаешь! — И надеюсь, что никогда не пойму. Вновь повисло молчание, тишину которого жестоко пронзало шипение видеофонов, наполняя собеседников терпеливым ожиданием, пока кто-то из них не заговорит снова. Вся ситуация с Ару отлегла у Вару от сердца, когда он смог вслух озвучить свои опасения. Это и вправду работает — высказаться кому-то, чтобы успокоиться и просто лучше разобраться в себе и своих мыслях. Но, наверное, если бы пятый разговаривал с кем-нибудь другим, то эффект был бы в разы лучше, потому что он перестал думать об этом несчастном беглеце, но Пик услужливо подкинул ему ещё парочку других тревожных мыслей, которые теперь будут назойливо вертеться в голове, перебивая действительно нужные валету соображения, прямо как бельмо на глазу. Вару часто представлял сцены того самого рокового дня, когда истина вскроется и его правлению наступит конец. Иногда это были просто картинки, не трогающие ничего внутри, вроде бунтов, бесчисленных покушений и заканчивались эти мысленные представления ножом в спину, выстрелом в голову, отравлением. Эти мысли не пугали, они казались совершенно естественными, на них было все равно также, как на факт неминуемости смерти когда-нибудь, они были такими же полупрозрачными и затуманенными. Но вот что действительно заставляло сердце неприятно замирать в груди и гнало по ребрам ледяных мурашек, так это фантазии более красочные и живые, болезненные. А вдруг озлобленный народ его повешает, или заживо разорвет на куски в порыве ярости. Да-да, именно так, голыми руками. Валет пытался представить, какого это, когда в тебя вцепляются ногтями и чужие пальцы прорывают кожу, шевелятся под ней, стараясь ухватиться за все сухожилия получше, а скользкая кровь, что брызжет из-под костяшек, мешает, впиваются в мясо, задевая кость и тянут на себя, вырывая этот несчастный кусочек плоти, что, останется у них в ладони. Как кости отходят друг от друга, когда конечность пытаются вырвать, как начинает натягиваться до побеления кожа и наконец рвется, а она была единственным, за что держалась за тело оторванная под ней рука или нога. Или вот, как сказал Пик, казнь на костре. Когда его, Вару, приматывают к столбу посреди площади, он стоит на куче разбитых очков и дров, готовых к розжигу. Кто-то кидает спичку и огонь медленно, будто желая насладиться бессильным страхом и леденящей кровь безысходностью, заставляет испытать весь ужас и осознание перед мучительной смертью. Он подбирается к ногами и языки пламени обжигают стопы. Пятый представлял эту боль подобно той, когда дотрагиваешься до горячего утюга или кладешь руку на раскалённый кружок плиты и тут же одергиваешь ее. Только вот здесь отделаться одним мгновением невероятной боли не получится, ее придется терпеть невыносимые минуты, что затянутся в вечность и смерть будет единственным, о чем он будет молить в тот момент, лишь бы это все скорее закончилось. Огонь, словно уразумев, кто его главная цель в этот злополучный день, начнет с жадным наслаждением подниматься медленно от стоп к голени, по коленкам, будто нарочито растягивает этот момент, чтобы несчастный парень вдоволь настрадался от сильнейшего жжения, чтобы понял, что смерть — далеко, далеко не самое страшное что может случиться, и приравняет ее к самому чистому воплощению милосердия, какое ему удастся постичь за свою коротенькую жизнь. А огонь тем временем уже добрался до паха, поднимается к ребрам и уже охватывает все тело с головой. Каждая его клеточка страдает от огня, а затем сгорает, превращаясь в уродливое серо-коричневое месиво, агония длится долго, она держит Вару в заложниках до самого конца, не позволяя боли наконец забрать его душу, она специально держит ее в теле, наслаждаясь невыносимыми страданиями, от которых не скрыться, остаётся лишь терпеть и извиваться в огне. Вздохнуть никак — в крике он глотает лишь очередные языки пламени, что уже объяли его голову и она словно фитиль горит, все его тело один огромный фетиль, от которого поднимается новый огонь. Вару от всего этого становилось как-то не по себе, тело сковывалось и он со страхом понимал, что так все может и быть. Он надеялся на лёгкую, безболезненную казнь, чтобы раз — и всё, сначала не заметишь, а дальше уже все равно. Только вот если ад все-же существует, то, без сомнения, валет туда и попадет, а там жара похлеще, чем на костре посреди Варулэнда. И как же быть? Быстро помереть и потом черт знает сколько времени гореть и носиться по каждому кружочку, ибо нагрешил он много и навряд ли упустил какой-либо грех, чтобы врата в какой-нибудь круг ему были закрыты. Он был практически уверен, что каждый хранитель встретит его с распростёртыми объятиями и будет терпеливо наблюдать, как его бьёт об скалы ветер, как он в настоящем говне дерется с какой-нибудь подобной ему злыдней, как даже там умудряется с кем-нибудь разосраться, бурлит в крови и прочее, прочее. А может, всё-таки, легче отстрадать на костре, пока он не искупит все свои грехи через очищающий огонь, а дальше в рай? А если и костра будет недостаточно, и он и там и там гореть будет? Та ещё дилемма. А оплотом всех этих фантазий, каждого затаенного в страшном представлении вздоха, дрожащих рук и мрачного вида будущего, были лишь эти зелёные очки. Эти ублюдские зелёные очки со спиралями, что хранили в себе все: власть, достоинство, уважение. Это сводило Вару с ума, и он захотел большего. Ему нравились чужие страдания, он обожал чувствовать себя важным и осознавать, что его уважают, что под ним каждый и любой по сравнению с ним ничтожество. И он имеет огромную силу над ничтожествами, он сам их такими создал, неспособными стать чем-то большим. Но они развиваются и это плохо. Легко управлять идиотами, когда они идиоты изначально. Они в сетях его лжи и маленького, но разрастающегося безумства, ему это нравится — знать, что он создал уродство, но мастерски скрывать это, подчиняя себе. Вару слез со стола, внезапно становясь более серьезным под грузом неподъемных мыслей. Ему не нравилось думать обо всем этом, он предпочитал легкомысленно откладывать это до того момента, пока не случится, чтобы насладиться тем, что имеет сейчас. Но размышления становились с каждым разом все навязчивее, они будто самовольно проникали в его голову и порою ему казалось, что он больше не в силах контролировать их появление. Это пугало. Они отбирают у него лёгкость и жизнерадостность в самые неожиданные моменты, гложа его собой. И он мог бы все исправить, как говорит Пик — направить энергию на то, чтобы сделать настоящий Варулэнд таким, каким его преподнес жителям под призмой зелёных очков, но черт. Это было невозможно. Он не сможет, он слишком слаб. Он пал, добровольно склонился на коленях перед собой — Великим Вару, которого создал путем возвышения себя над обычной грязью, роскошью, что давала ему утопать в собственном безграничном эго. Это был его персональный наркотик, бережно влитый в прекрасную и изящную зелёную бутылочку, приковывающую к себе полный восхищения взгляд и с наклейкой на ней и надписью «не снимай!». И, как у любого наркотика, у этой склянки будут свои последствия. Все то, что Вару заточил в нее и чем питался, что вдыхал, оно разрушает его и когда-нибудь убьет. Он уже это чувствует, как умирает. Все эти его тревожные мысли, они и есть первые отголоски конца, первые симптомы его разложения. Он осознает, что дальше будет хуже, но не пытается что-либо сделать, как-то противостоять этой зависимости, он решил, что просто пустит себя самого и все вокруг на самотёк, уже смирившись со своей участью, хоть она и превращалась из реющего перед глазами размывчатого образа во все более четкий и яркий, начинающий пугать, пока не станет чудовищной реальностью. Уже сейчас он теряет кайф и на его место приходит боль, но механизм запущен, процесс идёт и набирает обороты. Теперь Вару уже бессилен перед самим собой, перед тем Великим Вару, которого сделал из себя самого, как из податливого, мягкого воска. Он Великий, пока только принимает свой наркотик, а когда чары рассеются, его восковая фигурка расплавится в огне также, как сгорит он сам. А надпись «Великий» так и останется выгравированной на дне той самой бутылочки. Теперь уже босые ноги ступили на вероятно мягкий зеленый ковер со спиралью. Парень начал медленно идти вдоль чёрной закручивающейся линии, аккуратно кладя ногу к ноге, представляя, что идёт над глубочайшей пропастью по тонкой перекладине. Оступившись и случайно коснувшись всеми пальцами левой ноги до зелёного цвета, он признал себя свалившимся вниз и бросил эту затею, решая просто пошаркать ножкой по мягчайшему ворсу, как обычно делают застенчивые детки. Крутанувшись через левое плечо и оставив ещё один темный продолговатый след на ковре от прохождения ноги в противоположную сторону прошива ворса, валет кашлянул, дабы нарушить уже серьезно затянувшееся молчание и оживить, видимо, заснувшего там у себя в Империи Пика. В ответ на кряхтение кашля, тот опять зарычал и, судя по беззлобной тональности сия выражения, Вару предположил, что король потягивается, видимо заскучав. — Как там, кстати, Зонт поживает? Нормально, ты его ещё не загнобил окончательно? — наконец разрушил начавшее казаться неловким молчание. В первую секунду Вару обрадовался, что его король нашел тему для дальнейшего разговора, но потом непроизвольно закатил глаза в недовольстве, когда услышал имя сожителя. Вспомнился минувший вечер и ночь, от которых внутри до сих пор был лёгкий неприятный осадок, что покрыл своим тонким слоем кусочек его зелёной гордости. Вчерашняя эскапада тряпки просто выбесила Вару, оставив его в проигрыше перед этим нытиком, а тот сон… Перед глазами всплыл образ обнаженного трефового валета с тремя глазами, четырьмя руками, в каждой из которых было по предмету, что олицетворяли его. А этот свет, что лился из него, его кожа вся просто сияла! И к чему бы ему такие сны снились — подумал пятый, просыпаясь сегодня утром, все ещё не отойдя от ушедшего навсегда сновидения. Немного обмозговав этот выкидон собственного подсознания, он свалил все на то, что просто говорил о той чертовой статуе в честь шестого, а потом, кажется, заприметил его худобу перед сном. И как все остальные тревоги, эта также отправилась в копилку того, о чем Вару думать не хочет, поэтому, после утренней чашечки кофе и варулэндской газеты, в которой были только хорошие новости, он и думать забыл об этом дурацком сне и вспомнил только сейчас, когда Пик, опять же проявляя свою проницательно-мифическую способность вовремя накинуть неприятной пищи для размышлений, напомнил ему об этом, заставляя негодование вновь взбаламутить все внутри. «О, Пик, все отлично, ты даже не представляешь! Вчера этот голубой придурок меня круто уел, а потом приснился мне голый.» — Нормально с ним все, я его не трогаю, он меня не трогает, — соврал Вару, применяя свое умение против способности Пика — легко лгать и не палиться на этом. — Ты и его не трогаешь? Я скорее поверю в то, что Ромео перестанет подкатывать к каждой прохожей, чем в то, что ты не лезешь к нему, — голос восьмого вновь дрогнул в неприкрытой насмешке и Вару уже представил себе ту самую полуулыбку, которой восьмой обычно ухмылялся. Обычно, если он видел это выражение на лице своего короля, значит, его шалость пришлась по душе этому вечно угрюмому темному сатане, это даже льстило валету, но не сейчас, когда щекотало его самолюбие. — Он все равно скучный, мучать его быстро надоедает, — отвязался парень высказыванием в своем надменном стиле. — Ясно… Кстати, ты ему, надеюсь, ничего не рассказывал про наш союз? — а вот теперь голос пикового короля стал угрожающим и очень серьезным, каким он говорил почти всегда и абсолютно со всеми. — А чё ему рассказывать? Нечего, — прямодушно ответил Вару спокойным тоном, воспринимая свой честный ответ как само разумеющееся. — У нас же с тобой нет пока никаких планов по захвату, ничего криминального, что могло бы понадобиться Курилке. В сложившейся ситуации оба пиковых прекрасно понимали, что Зонтик, сам того не подозревая, выбыв на какое-то время с политической арены, стал пешкой, которой очень удобно мог двигать как Куромаку, так и червовые, и даже бубновые, будучи в хороших отношениях с шестым. Вару представлял это все как игру на шахматном поле, только теперь вместо двух сторон их было восемь. Шесть, если отбрасываем Верону и меняем фигуру нюни с короля на пешку. Вспомнился тот вечер, когда они играли в шахматы. Кажется, тогда они даже сумели немного поладить, но все разбилось о того самого дурацкого короля, не имеющего никакой власти. Впрочем, в данный момент это не было важно. Важнее было то, что сейчас игра велась только в два поля, как и положено. Между Куромаку и пиковыми. Тряпка, как уже Вару себе представил, был все той же безмозглой пешкой, даже не подозревающей, как умело им вертит собственный король, принося в жертву и буквально отдавая в плен к пиковым. Да, во время игры что в шахматы, что в карты, лучше будет пожертвовать пешкой или валетом, нежели королем — такую политику ведёт Куромаку. Но Пик и Вару раскусили его стратегию и теперь будут вести игру в угоду себе, не беспокоясь, что следующий ход определенно за ними. Курилка рассчитывает, что всунув Зонта Вару, тот сможет что-то разузнать и передать своему королю, не держа на него ни малейшей обиды, и тогда он сможет быть на шаг впереди. Если честно, Вару даже немного разочаровался в трефовом короле. Если есть правило — быть умным, это значит притвориться тупым, то в его случае все в точности да наоборот. Он настолько прочно закрепил за собой статус самого умного клона с самым гибким умом, что такого заурядного хода действительно было сложно ожидать. И у него почти получилось обвести Вару вокруг пальца, что немного задевало все то же самолюбие пятого, но Пика провести ему не удалось. Зонт ничего не узнает и, следовательно, ничего не поведает серости. А вот использовать его знания на счёт Курогарада, полученные от общения с Куролесом, можно в своих интересах. О да, выведать у него хоть что-нибудь про главного потенциального врага Пикового Союза было бы славно, но что-то подсказывало, что и Куро не настолько глуп, чтобы делиться всякими секретиками со своим неумным валетом. Поэтому нытик был бесполезен. А может, стоит попытаться? Ладно, Вару подумает об этом потом, когда положит трубку видеофона и сам примет решение. Без Пика. — Все равно, ничего не говори ему, даже не упоминай о нас, — отрезал восьмой. — Да я и не говорю ничего. Я же не дурак. Они ещё немного поболтали на разные темы, не касающиеся всяких там трефов и зеленых очков, а потом, когда Пик не без детской искорки азарта в голосе сообщил, что сейчас будет пробовать на стене какую-то новую пушку, они довольно сухо для проговоренных минут, попрощались. Вару к тому моменту уже опять сидел в своем удобненьком кресле и постукивал ручкой по столу. Оставшись, наконец, наедине со своими мыслями, он предался раздумьям о том, как бы подшутить над мямлей и проучить его за вчерашние слова. Потому что Великий Вару не позволит кому-либо говорить себе в лицо такие вещи безнаказанно. Ответ пришел сам собой, когда парень наконец дал себе отчёт в своих действиях и понял, что набивает ручкой что-то похожее на мотив гимна Варулэнда. На его лице расцвела улыбка, предвещающая очередную веселую шутку.

***

От горячего кофе в руках поднималась прозрачная струя пара, несущего с собой аромат жженых перемолотых зёрен. Дрожащие ладони постепенно успокаивались, а ледяные длинные пальцы становились тёплыми и крепче обхватывали кружку, пришедшую на смену изящной маленькой чашечки. Под одеялом было тепло и безопасно, слезать на холодный пол не хотелось, только сильнее натягивать на лицо капюшон, образовавшийся из одеяла, и продолжать поджимать под себя ноги. Ещё один глоток горячего напитка отрезвляет после сна своей приятной горечью, оставляет за собой приводящее в чувство послевкусие. Зонтик ощущал, как кофеин успокаивает его, даёт временное равновесие и заставляет почувствовать себя не таким одиноким, как это есть на самом деле. Сегодняшней ночью трефовому снились кошмары, связанные с Зонтопией. Там были фрагменты из того, что действительно произошло, кусочки сцен восстания вновь ярко мелькали перед глазами, те события, что были ещё до того, как все что могло случиться, случилось. Художница, тайное собрание, удар в глаз… Ещё были моменты из недр его воображения, они оказались наиболее жуткими, такими, которые наводили неприятное ощущение даже сейчас, когда юноша уже пришел в себя. Эти сновидения разбередили уже начавшие затягиваться раны, задели за живое. Словно кошмар не хотел выпускать Зонтика из своих оков и стоило ему вырваться и сделать глубокий вдох, как он тут же попался в новые сети своего собственного подсознания. Его мысли, в которых только-только показался просвет, вновь были омрачены душевной тяжестью. На место вчерашней умиротворяющей радости пришло глухое безразличие, нарушаемое нудящим и липким ощущением тревоги. Триумф над Вару обернулся сожалением и пониманием, что он действительно был прав и то, как грубо треф его осадил, было неправильно и всего-лишь вырвавшимся напряжением от того, что сущая правда терзала глаза. Яблоко Зонтика и впрямь сгнило по вине его бездействия. Осознавать это было уже не так больно, как раньше, это даже вызывало мрачную усмешку на губах, просто потому что уже было много раз обдумано и угнетающее смирение пришло само собой, не принося ничего нового. Впрочем, как и осознавание своей беспомощности, бесполезности и абсолютного одиночества. Последнее, пожалуй, ранило больнее всего, потому что открылось оно недавно, гораздо-гораздо позже, чем первые два, с которыми шестой уже давно примирился и принял в себе. Но никогда он не думал, что всю свою жизнь был никому не нужен. У него были друзья — Феликс и Ромео, Куромаку. Он чувствовал себя защищёнными рядом с ними, но это была лишь приятная иллюзия, обречённая на то, чтобы когда-нибудь раскрыться, что они переживают за своего голубого приятеля. Им не наплевать на него, но только поверхностно. На самом же деле им не было никакого дела до того, что он чувствует, до того, что он носит у себя в душе и какого ему. Но они даже не подозревают, насколько им на него все равно. Куромаку всегда был довольно холоден и отстранён, он готов в любой момент придти на помощь и решить чью-то проблему, но не более. Он наверняка воспринимал это как что-то формально-официальное, как товарищество или деловое сотрудничество. Он в жизни не станет углубляться в чьи-то страхи, душевные истязания и пытаться исправить что-то внутри, подобно тому, как он мог бы смазать или переставить шестерёнки в каком-нибудь механизме. Ему чужды эти умения, но винить его за это, конечно же, нельзя, не он выбрал себе в личные качества хладнокровие и значительное превосходство ума над чувствами. Ромео старался проявлять участие но… Он частенько перетягивал одеяло на себя. Король тоже пережил потерю государства, но абсолютно другим путем, без предательства, насилия и без угрозы расправы. В его генераторе закончился заряд — то, что произойдет со всеми рано или поздно — но будучи натурой крайне чувствительной и изнеженной высокодуховными идеалами, порой седьмой драматизировал произошедшее настолько сильно, что из его уст это доходило до абсурда и нет ни в Карточном, ни в Реальном мире человека несчастнее его, особенно сильно выражалась эта его черта в первые три месяца после того, как Верона «пала». И вроде бы он уже сумел смириться с этим всем и пришел в норму, но стоило Зонтику потерять свое государство, как воспоминания былых дней всплывали у Ромео перед глазами и он опять оказывался самой несправедливой жертвой злополучной судьбы. Зонтик ни в коем случае не пренебрегал и не обесценивал чувства Ромео, его ситуацию, но почему-то чувствовал и улавливал какие-то мутные признаки того, что сам червововый король в своих мыслях это и делает, в отношении шестого. И опять же, трефовый его не винил, у каждого своя судьба и проблемы, это нормально, когда собственная боль беспокоит больше, чем чужая, независимо от объективного сравнения. Феликс же всегда был готов поддержать в трудную минуту, но делал это в своей манере. Он был ярым проповедником философии счастья и позитива, поэтому всегда пытался вытащить своего друга из темной пучины печали и самоистязания, но сам никогда не опускался в нее вместе с кем-то, лишь в полнейшем одиночестве, когда никто не увидит и не услышит. Он был поверхностным, хоть и из всех троих друзей наиболее сочувствующий и сопереживающий. В глаза он скажет что-нибудь ободряющее, что испарится так же быстро, как эффект от лёгкого обезболивающего, а потом он, продолжая сопереживать, уплывал в свою непроходимую темноту неподъемных печальных мыслей, в которых мог разобраться лишь он сам и к которым не позволял подходить никому ни на шаг, чтобы никого не задело. Открыл он это в себе не так давно, как открыл в себе Зонтик, но темнота червового сгущалась все сильнее и сильнее, меняя его. Это было как необратимый процесс и он менял Феликса, менял так, что от этого становилось страшно и сам собой появлялся вопрос: осталось ли в нем что-то прежнее? Нутро подсказывало, что прежнее осталось, но изменились, деформировалось и приобрело иной облик, в котором его едва можно распознать. И Зонтик опять же не держал зла и все понимал. Но как же хотелось почувствовать чью-то заботу, чье-то неподдельное сопереживание и участие. Теплые и крепкие объятия, нежные поглаживания. Хотелось, чтобы кто-то пожалел его по-настоящему, сказал что-то хорошее, помог своим искренним участием и просто был рядом, надежно и незыблемо, поддерживая его. Чтобы хоть на секундочку почувствовать себя нужным и любимым кем-то, почувствовать тепло не только одеяла и кофе. Словно на зло, чтобы подразнить, именно в этот момент Госпожа Насмешка раскрыла дверь и впустила в комнату Вару, бесшумно закрывающего ее за собой и кошачьей походкой проходящего по своей комнате. Он кинул короткий, ничего не обозначающий взгляд на сожителя и присел на край своей кровати, поближе к тумбочке, что-то ища там. Да уж, мимолётная идея все-же позвонить Ромео и Феликсу пропала так же быстро, как и родилась. Зонтик не стал смотреть на пикового, намеренно отводя взгляд на дверь в ванную, делая вид, будто его присутствие нисколько его не смущает и что дичиться он не собирается. Но говорить с ним — последнее чего сейчас хочется. Страшно, да ещё и неловко из-за вчерашней ссоры. А можно ли было это вообще назвать ссорой? Могут ли люди, которые открыто друг друга недолюбливают и находятся в плохих отношениях, поссориться? Наверное, нет. Скорее, то был неприятный разговор, что теперь не так сильно откликался внутри гордостью, как вчера, больше каким-то сожалением о сказанном, без стыда и без желания извиняться и вспоминать об этом. Такое смешанное чувство, но больше неприятное, нежели нейтральное, впрочем, для пополнения калейдоскопа негативных ощущений всех спектров, которые активно заполнялись в последнее время все новыми и новыми эмоциями, сойдёт. Вару заметил, как трефовый делает вид, что не обращает внимания на него, как старательно держит свой очевидно не застывший взгляд на двери, как специально не смотрит на него, пытается избегать. Это позабавило пикового и он как бы невзначай ухмыльнулся, словно подумывал о чем-то своем. В игре изображения непринуждённости он пока явно лидировал. Интересно, о чем сейчас думает этот нытик? Опять что-то там себе накручивает, или все ещё упивается вчерашней победой? Может ли он хоть краешком мыслей касаться своей интуиции и предполагать, что задумал пятый? Ох, хорошо, если нет, а если и да — то это не проблема, глупая наивность все равно каждый раз берет верх над мозгом. — О чем задумался? — Вару уже в упор смотрел на голубого и улыбался самой своей лучезарной улыбкой, какую только мог выдавить. — Да так, ни о чем… — пролепетал Зонтик. Он быстро глянул на Вару, но тут же увел взгляд в ещё достаточно полную чашку с горячим кофе. Пиковый понимающе поднял брови, на деле про себя злорадствуя, что его собеседник, в силу своего характера не вздрогнул и не заикнулся. Значит, был готов к разговору, сидел и думал о зелёном сожителе. Как мило. — А я вот все думаю о нас с Пиком. Знаешь, открою тебе маленький секрет, только обещай, что никому, — парень заговорщицки посмотрел на Зонтика, получая в ответ лишь настороженный взгляд. Молчание — знак согласия, но это уже не имеет значения. — Я ему не очень доверяю. Ну, ты же ведь понимаешь, да? Пик, он такой. Чуть что — сразу все в свою пользу оборачивает, эгоистично для себя. Хоть по головам пойдет, лишь бы свое получить, ну абсолютное зло, что с него взять? Зонтик внимательно слушал валета второй чёрной масти и насторожился. Почему он рассказывает это ему? Разве, кроме пикового союза ему нечего сказать шестому? Это странно. Может, он что-то замышляет? — Вару, з-зачем ты мне это рассказываешь? — осторожно спросил Зонтик, не сводя со слегка озабоченного лица зеленого клона взгляда. Про себя Вару победно хихикнул. — Просто мне больше некому рассказать о том, что меня гложет, сам понимаешь. И к тому же… Знаю, прозвучит странно, но не мог ли ты помочь мне кое в чем? Не волнуйся, ни в какие заговоры тебя вплетать не буду. А вот сейчас в груди пронеслось нечто похожее на мимолётный страх. Зонтик затаил дыхание и уже с неприкрытым недоверием воззрился на Вару. Его, ничего толком не умеющего, без каких-то возможностей, просит о помощи самый хитрый, коварный и пресловутый человек, которого он знает, может, даже во всем Карточном Мире ему нет равных в этом деле, своими качествами он может добиться и получить что угодно, но что-то ему потребовалось именно от Зонтика. Вот блинский. — Я не прогнозирую и не планирую ничего такого, но ты же сам понимаешь, лучше перестраховаться на всякий случай. Да и вообще, это может пригодиться когда-нибудь в жизни, сечешь о чем я? Вару, видя, как Зонтик напрягся, встал с кровати и быстро переместился на его софу, для пущего эффекта запугивания, который приносил незримое удовлетворение. Трефовый, ожидаемо, ненавящего отодвинулся от собеседника, плотнее укутываясь в одеяле и тушуясь под плутоватым взглядом невидимых, скрытых матовыми линзами очков, глаз. Он сглотнул и едва различимый кадык на его горле быстро поднялся и опустился. — Научишь меня азбуке морзе? Зонтик молчал с секунду, обрабатывая просьбу Вару, а потом нервно рассмеялся. Все мрачные опасения, которые он уже успел надумать, отпали, робкое облегчение заняло их место. Всего-лишь код морзе, ничего криминального. — Ах, это, — он улыбнулся. — К-конечно научу если хочешь. А как ты собираешься им пользоваться? — Ну, как и положено. Передавать засекреченную информацию, зачем же ещё? Это было неправдой. Вару не забыл вчерашних слов шестого, а Пик не внушал ему недоверия и был самым надёжным союзником из всех возможных, но пятый уже готовился отомстить. А вот в чем заключался его коварный план: скоро в Варулэнде должен начаться сезон затяжных проливных дождей, когда ливни будут идти целыми днями, порой приправленные ветром, и грозами. А-ля пасмурная осень в реальном мире. А суть заключалась в том, что ветер, несмотря на свою переменчивость, чаще дул как раз на окна и двери балкона комнаты, в которой жил Вару. Это будет создавать звук, в который идеально впишутся тихие постукивания на азбуке морзе. О да, он будет делать маленькие послания, зашифрованные в шум дождя, но откладывающиеся в подсознании и медленно сводящие с ума. Уже представлялась картина, как затравленный нюня ходит и вздрагивает каждый раз, когда слышит обычный дождь. Свое рода саблиминал, действующий негативно и убивающе. Вару ещё не придумал, что конкретно будет говорить ему этим способом, но точно что-то неприятное и зловещее. Сейчас он прикинется милым и ничего не замышляющим против трефового, и когда тот потеряет бдительность, использует его знание против него самого же. Идеальная месть. Зонтику даже стало немного приятно, что Вару попросил его о такой услуге и изменил свое мнение по поводу способа коммуникации, который он использовал в Зонтопии. Хорошо, что он не принял слишком близко к сердцу вчерашние слова и уже сегодня забыл о них, очень мило с его стороны, что он не стал подкладывать резинового паука к нему в завтрак или что-то в таком духе. Пятый всегда был крайне придирчив к чужим высказываниям, в частности лишь для того, чтобы использовать их против сказавшего, у него была отличная способность, запоминать все произнесённое в слух, а потом вертеть этим в своих интересах. Говорить ему что-либо о себе, особенно секреты, было подобно игре в пулю-дуру с обычным пистолетом, у которого вместо барабана магазин. Здесь нет альтернативы, что если повезёт, то обойдется, а если нет, окажешься в ловушке, созданной из собственных слов. Пуля выстрелит обязательно. Но, кажется, в этот раз она пролетела мимо и Зонтику просто невероятно повезло. Наверное, не стоит упоминать об этом случае, чтобы Вару не вспомнил и не обозлился, пусть уж лучше забудет об этом. — В таком случае, мне н-нужен листочек и ручка. У т-тебя не найдется? — Щас все будет. Пиковый подскочил и быстренько метнулся к тумбочке, в верхней полке он нашел какой-то слегка помятый листок и такую же, как в его кабинете, механическую ручку. Он принес их и, выжидая дальнейших действий, сел рядом с Зонтом, достаточно близко, чтобы втереться в доверие. — П-подождешь немного, мне нужно написать все обозначения, ладно? — робко спросил Зонтик и когда получил немой кивок головой, начал аккуратным почерком прилежно выводить на листочке буквы, а рядом с ними точки и чёрточки. А пока белоснежная чистота листка нарушалась черными чернилами, Вару, не зная чем себя занять, решил порыться в воспоминаниях, словно в архиве, выбирая какое-нибудь коротенькое, которое могло бы оказаться там нетронутым, но довольно важным и лаконичным, чтобы по-быстрому его обмозговать. Парень часто не хотел думать о некоторых вещах, или не мог по причине не того момента, в который они пришли ему на ум. Тогда он обещал себе, что когда выдастся свободное время, которое он действительно захочет потратить на самокопания и рефлексию, то разберётся в себе. И по причине этого, сейчас пятый сидел и вспоминал, что бы ему вспомнить, дабы скоротать то время, которое тратит размазня так медленно вырисовывая буквы. И единственное, что так неприятно и навязчиво болталось где-то на корочке сознания, это сон. То самое странное сновидение, что было у Вару сегодня ночью и от которого он проснулся. Зонтик, представший перед ним в виде обнаженного божества, реял перед глазами, заставлял вновь и вновь перебирать все моменты от начала, до конца. Это было странно, увидеть своего сожителя в собственном сне, да ещё и в таком виде. Вару, конечно, мог пошутить на этот счёт, но как-то не особо хотелось. Ну а что, вдруг треф подумает, что он какой-нибудь озабоченный извращенец и тайком подсматривает за ним в душе? Вару заулыбался уголками губ вниз, представляя эту дурацкую и неправдоподобную картину, однако это выражение быстро сошло с его лица, заменяя его задумчивым и достаточно безэмоциональным, слишком спокойным, когда ни одна мышца не напряжена и он выглядит непривычным даже самому себе. Он вспомнил лицо Зонта в этом сне. Оно было таким же, как и в реальности, но немного иным, что-то в нем изменилось, нечто такое, что нельзя отличить глазами, только почувствовать. Он был… Достаточно неплох в этом сне. Он выглядел определенно лучше, но Вару был готов поклясться, что ни одна черта его лица не изменилась, не считая, конечно же, третьего глаза. А может, все дело в нем? Вару глянул на трефового, который все ещё писал на листке, уместив его у себя на коленке. Вроде, все как обычно, ничего нового, и во сне все было так же. Но… Взгляд совершенно неожиданно застыл на его профиле, прочно зацепился за него и желал повнимательнее изучить, будто надеясь, увидеть что-то новое. И увидел. Как ни странно, но Вару никогда не замечал, какой у шестого нос. Он особо не бросался в глаза, но теперь, когда они были так близко, то это было просто невозможно не заметить. Его нос был невероятно ровным. Аккуратный, без малейшего изгиба, он так же аккуратно, но четко закруглялся, был таким правильным, что ли? Да, именно правильным. Таким, какой и должен быть идеальный нос. Инстинктивно пиковый дотронулся до своего чуть вздернутого носика и заодно поправил очки, проводя пальцем по неровной косточке. Черт, ему показалось, или он на секунду позавидовал этим идеальным изгибам? Парень об этом подумал и ему захотелось опуститься взглядом ниже. Он перевел глаза на губы трефового. Такие не тонкие, но и не пухлые, совершенно обычные, четко очерченные ровным контуром. Зонт имел привычку часто кусать их, из-за чего они становились ярче, иногда почти алыми от таких истязаний, но когда краснота сходила и оставались небольшие кровавые следы, он словно специально принимался заново это делать, снова и снова. Может, он делает это даже во сне. Глупая привычка, сразу выдающая его нервозность и затравленность, но, как ни странно, её последствия ему шли. И сейчас он снова закусил нижнюю губу, не сводя глаз с листочка. Глаза. Сейчас они были немного прикрыты из-за того, что парень смотрел вниз, поэтому радужку было не разглядеть, но зато его ресницы приковали к себе внимание. Они были темными и невероятно длинными и пушистыми, как казалось с первого взгляда. В голову пришла мысль, что если их накрасить тушью, то они бы достали до самых бровей, аккуратных и таких четких, придающих этому лицу бо́льшую выразительность. Взгляд проскользил по щеке трефового валета, внимательно всматриваясь в нее и пытаясь представить, какова его кожа на ощупь. Она выглядела довольно ровной и чистой, лишь синяки и не до конца затянувшиеся царапины — «подарки» в память о той роковой ночи — могли бы послужить изъянами, которые скоро исчезнут сами собой. Вару сумел сдержаться, чтобы не вздрогнуть, когда его задумчивость в разглядывании лица Зонта не нарушил сам шестой, заправляя прядь голубых волос себе за ушко. Он на мгновение поднял глаза к верху, что-то вспоминая, а потом опустил их обратно вниз, продолжая самозабвенно писать символы. Эта самая прядь и остальные переложенные на плечо волосы, спадали с него и заканчивались на груди. Даже несмотря на то, что кончики оказалась по большей части посеченными, голубые волосы выглядели мягкими и послушными, они лоснились, выглядели ухоженно. Сейчас, когда Вару был впервые так долго близко к ним, он почувствовал их запах. Такой лёгкий, почти неуловимый, он ускользал от пятого, но в те короткие мгновения, в которые он чувствовался, он казался приятным, но при этом, ни на что не похожим. То был не запах шампуня, не каких-то духов или порошка, которым были выстираны наволочки подушек и одежда. Такого аромата Вару никогда не знал и не мог припомнить ничего подобного, но он ему определенно понравился. Черт, что он делает?! Вару непроизвольно начал часто моргать. Он резко отвёл глаза в сторону, подловив себя за таким странным занятием, как рассматривание тряпки. Ему даже в голову не пришло, что он пялится буквально в упор. Это как минимум стрёмно. А, собственно, зачем ему надо было так долго смотреть, он Зонта в первые в жизни видит, или что он там надеялся в нем такого узреть? Ещё никогда моменты смотрения в одну точку так не удивляли его. — Все, — тихо изрек Зонтик и отложил ручку в сторону. Он ещё раз окинул написанное взглядом и передал листок рядом сидящему Вару. — Это азбука морзе, тут весь алфавит и ещё цифры. Без них никуда. Немного зависший в собственных мыслях, Вару не сразу сообразил, что ему суют, так как он следил за движениями руки шестого, открывая для себя совершенно новый факт о личности этого клона, который все это время был на поверхности. — Ты левша? Зонтик поднял на Вару вопрошающий взгляд, не поняв, о чем говорит зеленый. — Что? — Я только сейчас заметил, что ты левой пишешь. Это у тебя всегда так было? Трефовый, на пару секунд поставленный в ступор таким наблюдением Вару, не зная, что ответить на это высказывание, просто выдавил из себя натянутый смешок, решаясь сослаться на то, что это пиковый так шутит. Но маленькая доля сомнения так не вовремя закралась к нему в голову, поэтому ее пришлось прогнать и забыть про эту глупость. — Л-ладно, давай начнем. Тут ничего сложного, главное иметь чувство ритма. Вот смотри, все просто. Сначала составляешь предложение, а потом его выстукиваешь и… — Надо же, я даже не предполагал! — саркастично съехидничал Вару и изобразил наигранный шок, прикладывая ко рту ладошку и широко раскрывая глаза. — И что же там дальше, Капитан-Очевидность? Зонтик свёл брови к переносице, от этой грубости и пронзил немного обиженным взглядом теперь уже сардонически улыбающегося Вару. Его это, конечно, не особо задело, но слишком ранимая натура определила такие слова как неуважение и извечную насмешку над шестым. Впрочем, если он действительно будет говорить быстро и по делу, то скорее избавит себя от общества рядом сидящего. Нужно просто потерпеть. — Н-на телеграфе все немного точнее, но суть та же. Между символами делаешь маленькую паузу, между словами побольше, а между предложениями самую долгую. Точки настукиваешь быстро, чёрточки дольше. Все что от тебя требуется — потренироваться на каком-нибудь тексте, уловить ритм и выучить обозначения каждого символа. П-пока что все, для ознакомления достаточно. Он сунул в руки пиковому бумажку и выжидающе уселся, стараясь своим видом не грубо дать понять, что «урок» окончен. Вару же был немного в замешательстве, от чего это нюня такой отстраненный, но решил не придавать этому значения, сейчас ему надо было другое. — Ну ты хоть покажи, как это делается, а то бросаешь меня на произвол судьбы. — Хорошо. П-придумай какое-нибудь предложение. — Давай «Великий Вару»! Вару горделиво просиял, а Зонтик, не без очередного удивления этому клону, подумал, до чего же он самолюбив и как быстро придумал, что сказать. Взяв в руки карандаш, трефовый ещё раз прокрутил у себя в голове поименование пятого и на всякий случай, взяв у него листок с обозначениями, ещё раз глянул на некоторые буквы. — Ты не п-против, если я… Зонтик перегнулся через коленки Вару, чтобы достать по тумбочки и карандашом быстро отстучал заданные ему слова, а потом, после достаточно долгой, для очевидного понимания, что это повторение, паузы, сделал это ещё раз, но уже намного медленнее. Так как он уже давно в совершенстве овладел морзянкой, то у него это выходило легко, без запинки или задержки, четко и быстро, проще и доступнее, чем если бы он говорил в слух с этими всеми его междометиями и заиканиями, от которых было невозможно избавиться. Осознавать то, что набивать точки и чёрточки выходило лучше, чем понятно изъясняться, было даже немного печально, это несомненно било по его и так заниженной самооценке, и подпитывало слишком большую неуверенность в себе. Ах, а может, если бы он оставил коммуникацию с помощью кода морзе, просто решив проблему со спамом, то все сложилось бы иначе? Не нужно было бы вообще выходить на улицу, не нужно было бы создавать храмы, не нужно было бы создавать Алебарда, будь он сам хоть немного предприимчивее, немного напористей, немного смелее, немного властней и просто немного умней. Немного. Ему так немногого нужно было для счастья, но он все испортил, потому что он — это меньше, чем немного, он — ничто. Да, такое ничто. Невзрачное, блеклое пятно, не отличающееся никакими способностями, как умственными, так и физическими, не представляющего для кого-то ценность, несамостоятельное, просто бесполезное. Это уже давно не выжимает из него слезы, потому что он привык мириться с самим собой, от отражения в зеркале скрыться можно, но от себя — нет. Вару отодвинулся ближе к спинке софы, когда Зонт чуть ли не лег на него, доставая до тумбочки. И вот пока он ещё что-то дописывал на листочке, после того, как отбил ритм слов, в нос вновь ударил тот самый приятный запах его волос. Они были уже не так близко, как пару минут назад, но вопреки этому, их аромат усилился. Он заставлял с упоением втягивать носом воздух, но по-прежнему оставался загадкой, которая дразнила зелёного своей непонятностью. Вдруг, Зонтик снова перекинул все волосы на одно плечо и его кончики едва коснулись пальцев Вару, тут же нагнали мурашки на все его тело. Это чувство было странным, почти необъяснимым, описать его можно было лишь как некую вспышку внутри, словно что-то там зашлось, похоже на удивление, но вызывающее какое-то странное тепло, такое, которое… — Ай! Зонтик издал немой короткий писк, когда Вару так вскрикнул и до смерти напугал его, он аж подскочил на месте сразу же, как только перелез обратно. А вот Вару, ещё не всеми отделами сознания понявший, что произошло, на секунду застыл в ступоре неожиданности, но как только он глянул на трефового, то прочитал в его округлившихся глазах все эмоции, которые можно было испытать за один миг. Испуг, удивление, настороженность, резко сменившиеся на такое застывшее, странное выражение, отдаленно напоминающее восхищение. Вот оно раз и навсегда запомнилось Вару, врезалось в его память, выражение этих настоящих голубых глаз. Да, именно по-настоящему голубых, не имеющих зелёной призмы. Глядя в эти глаза, Зонтик обомлел, все мысли его исчезли, и лишь два зелёных омута, подобные засасывающим болотам, смотрели на него и заполняли собою все внутри. Он не мог поверить, что видит их сейчас, что они настоящие и именно так выглядят на лице Вару. Сейчас он был таким… Красивым! Шестой завороженно смотрел в его лицо, он словно увидел нового Вару, совсем другого, не того, который сидел рядом с ним только что, другую оболочку, что не выражала ни укоренившейся внутри злобы, ни агрессии, ни опасности. Отвести взгляд было невозможно, его будто примагнитило к этому красивому лицу, которое он видел впервые по-настоящему. Но все закончилось также быстро, как и случилось. Вару, наконец догнавший, моментально закрыл ладонями лицо и отвернулся, а Зонтик подскочил и заметался по постели. — Вару, боже, прости! Я н-не хотел, правда! Я случайно, изв-вини, пожалуйста, прости меня, я, я просто так резко… Ох, прости меня, пожалуйста! Он наконец нашел, завалившиеся за подушку зелёные очки пятого, которые он каким-то образом так неудачно сбил с его лица рукой, когда садился обратно. Боже, что же он натворил?! Зонтик трясущимися руками протянул Вару очки, слишком стыдясь, чтобы смотреть ему в его неприкрытые глаза. Пиковый нервно выхватил у него очки и быстро нацепил на нос. Он кинул уничтожающий взгляд на бедного шестого, который весь покраснел и продолжал сбивчиво извиняться. — П-прости, это случайно получилось, я… — Какой же ты растяпа! Вару подскочил с кресла и продолжал снедать взглядом умирающего от стыда Зонта, чувствуя при этом тоже самое смущение, граничащее с испугом и раздражением. Он бы определенно сказал что-то ещё, чтобы уязвить трефового и унизить, обругав его, но почему-то остановился. Вид вот-вот начнущего плакать парня, и ощущение горения собственных заардевших щек, не дали ему сказать ни слова. Поэтому из груди вырвался лишь раздраженный рык и парень вылетел прочь из собственной комнаты.